(1) *kopa̋, acc. *kȍpǫ: чешск. kopa ⁓ схрв. (диал.) kȍpa (с обычным вост.-штокавским выравниванием первично окситонированных форм по энклиноменам, ср. vȍda, nȍga и т. п.); (2) *loza̋, acc. lȍzǫ: чешск. (диал.) loza ⁓ схрв. lòza, acc. lȍzu, укр. лоза́, acc. ло́зу; (3) *koza̋, acc. *kȍzǫ: чешск. koza ⁓ схрв. kòza, acc. kȍzu, русск. коза́, acc. (диал.) ко́зу (об а. п. с в ст.-русских рукописях см. Зализняк 1985, 138); (4) *troxa̋, acc. *trȍxǫ: чешск. trocha ⁓ схрв. (диал.) trȍha (см. выше *kopa̋); (5) *voda̋, acc. *vȍdǫ: чешск. voda ⁓ схрв. vòda, acc. vȍdu, русск. вода́, acc. во́ду; (6) *zora̋, *zȍrǫ: чешск. zora ⁓ схрв. zòra, acc. zȍru; (7) *rosa̋, acc. *rȍsǫ: чешск. rosa ⁓ схрв. ròsa, acc. rȍsǫ, русск. (устар.) роса́, acc. ро́су (см. Иллич-Свитыч, 99 с реконструкцией праслав. а. п. с); (8) *noga̋, acc. *nȍgǫ: чешск. noha ⁓ схрв. nòga, acc. nȍgu, русск. нога́, acc. но́гу; (9) *soxa̋, acc. *sȍxǫ: чешск. socha ⁓ схрв. sòha; acc. sȍhu, русск. диал., стар. соха́, acc. со́ху (см. Иллич-Свитыч, 102); (10) *stopa̋, acc. stȍpǫ: чешск. stopa ⁓ схрв. stòpa, pl. stȍpe, производный глагол а. п. с *stȍpjǫ, *stopĩtь[7] (напр., болг. стопя̀) при, видимо, вторичном русск. стопа́, acc. cmoný; (11) *doba̋, acc. *dȍbǫ: чешск. doba ⁓ схрв. dȍba (см. выше *kopa̋, *troxa̋), производный глагол *(po)-dobi̋ti, *(pȍ)-dobjǫ — а. п. с (русск. уподоби́т, сподоби́тся, болг. уподобя̀).
Другим примером ограничения правостороннего дрейфа ударения является «закон Крижанича», действовавший в части праслав. диалектов, и ранее рассматривавшийся как оттяжка ударения с долготных слогов на предшествовавшие долготные. Причем прежде не поддавалось адекватному объяснению сокращение «посленовоакутовых» долгот в некоторых словообразовательных категориях, предшествовавшее предполагаемому действию «закона Крижанича» (поэтому на эти сокращенные гласные сдвигалось ударение в ст.-хорватском диалекте, см. Дыбо СА, 178—184) — ср. чешск. сокращение суффиксального ār’ь в mlékař, mýtař и т. д.[8] Сейчас оно может трактоваться именно как сокращение заударных долгот (которые в глагольной парадигме были восстановлены по аналогии с краткосложными основами). Видимо, во всех позднепраслав. диалектах существовал запрет переноса ударения на внутренний «доминантный» циркумфлекс (итеративы типа *vòzītь, дериваты: *nòžīkъ и т. д.).
Таким образом, указанные выше факты заставляют нас прийти к необходимости предложить в качестве альтернативного новый вариант реконструкции ряда ключевых компонентов позднепраславянской акцентной системы[9]. Изменения реконструкции заключаются в следующем:
1. Отказ о Станговской теории происхождения «нового акута» как результата оттяжки ударения и признание «нового акута» непосредственным рефлексом балто-славянского циркумфлекса (некорректность генетического отождествления славянского «циркумфлекса» с балтийским циркумфлексом была показана в наших предшествующих работах. См. Дыбо СА, 39—54; ОСА, 53—54).
2. Признание древнейшим (возможно, балто-славянским) процесса передвижения ударения с циркумфлектированных и краткостных слогов, а также со слогов с рецессивным акутом на следующий слог с доминантным акутом[10].
3. Рассмотрение правостороннего дрейфа ударения (закон Дыбо — Иллич-Свитыча) не как единовременного изменения, а как многоступенчатого процесса с последовательным снятием ограничений его дрейфа.
4. Вытекающее из последнего рассмотрение «праславянских оттяжек» не как результатов сдвига ударения налево, а как действовавших в определенных зонах праславянского ограничений его дрейфа направо.
Такая реконструкция имеет целый ряд преимуществ общего характера: во-первых, мы в большинстве случаев, по-видимому, избегаем необходимости предполагать обратное по отношению к первоначальному направлению акцентуационных процессов; во-вторых, мы восстанавливаем непосредственное генетическое тождество славянских и балтийских слоговых интонаций (слоговых акцентов): славянский акут = лит. акут (–́), лтш. плавная интонация (–̃); славянский «новый акут» (–́ или –̃, в нотации, принятой югославскими диалектологами) = лит. циркумфлекс (–̃), лтш. нисходящая интонация (–̀); в-третьих, что непосредственно с этим связано, устраняется основное возражение против интерпретационного компонента праславянской реконструкции со стороны фонологической теории: каким образом могли сохраниться в праславянском оппозиции «слоговых акцентов», если один из членов такой оппозиции выпал из нее в результате сдвига акцента на следующий слог, что должно было преобразовать такие противопоставления в вершинообразующие, т. е. чисто акцентные (*mǫ̋ka : *mǫ̃ka > *mǫ̋ka : *mǫka̍), при том, что другие предполагаемые тонологические оппозиции типа: доминантный (высокий, плюсовый) акут ⁓ рецессивный (низкий, минусовый) акут и доминантный (высокий, плюсовый) акут ⁓ рецессивный (низкий, минусовый) циркумфлекс не сохранились как таковые и не преобразовались в тональные корреляции (как это происходило в балтийских языках), а перешли в противопоставление ортотонических форм и форм-энклиноменов (*ta̟̋jǫ̠̋ : *ta̠̋jǫ̠̋ > ⁺ta̋jǫ : ⁻tajǫ), т. е. также в чисто акцентные противопоставления. Сохранение в праславянском балто-славянской оппозиции «акут : циркумфлекс» в виде оппозиции «акут : „новый акут“» самым естественным образом снимает это возражение.
Можно отметить, что сдвиг ударения направо не менее типичен для славянских систем, чем левосторонняя оттяжка. Последняя в основном характерна для западной части южнославянского ареала, причем позиции оттяжки ударения существенно различаются в словенских, кайкавских и штокавских, говорах, и оттяжки эти в подавляющем большинстве случаев датируются недавним прошлым (например, новоштокавская оттяжка вряд ли произошла ранее XV—XVI в.). Напротив, в отдельных диалектных областях отмечены правосторонние сдвиги ударения, прямо не связанные с рассмотренным выше дрейфом ударения в праславянских ортотонических формах, в которых ударение стояло на слогах с краткостью или балто-славянским циркумфлексом. Речь идет, например, а) о свойственном подавляющему большинству словенских говоров и полабскому языку переносе направо славянского «циркумфлекса» в формах-энклиноменах (слвн. črevộ, полаб. crevǘ < čêrvo, gen. sg. слвн. bogâ, полаб. bügó < bȍga); б) о правостороннем сдвиге ударения с начальных слогов с доминантным акутом в некоторых каринтийских словенских (подъюнск. i̯igǫ̂tca, обирск. jəhǫ̂əda < *ja̋god(ic)a), ю.‑зап.-македонских говорах (ср. хорошо зафиксированные в старомакедонских рукописях формы истѝна < *i̋stina, камѐнь < ka̋menь, ꙗ҆гнь̀ць < *a̋gnьcь и т. п.), в современных архаичных ю.‑зап.-македонских говорах с сохранением разноместного ударения — костурских, гевгелийских (јабу̀ко, јагѐнце, месѐци и т. д.) и в полабском языке (bobó < *ba̋ba, sonái̯ < *sa̋ni, n. pl. bau̯t’övă < *bűkove и т. д.).
В результате изложенной выше ревизии истории праславянского ударения можно предположить, что наиболее архаичными являются системы типа болгарской рупско-мизийской и чешской. Поэтому эти «законные представители» ранее постулированной I группы (в старых терминах — с почти «полной» левосторонней оттяжкой ударения) не обязательно являются потомками одной генетической единицы, а лишь сохранили архаизм, располагаясь на периферии области иррадиации общеславянских акцентных инноваций.
Напротив, наиболее «продвинутыми», видимо, являются великорусские диалекты IV группы, а также «ресавские» и «южноморавские» сербохорватские говоры. В этих диалектах правосторонний дрейф ударения осуществлен в максимальном числе позиций. Однако объем имеющихся в нашем распоряжении фактов не позволяет доказать или опровергнуть специфическое родство между восточнорусскими и «южноморавскими» системами, поскольку их сходство может являться результатом параллельного развития.