За дверью послышался голос матери:

– Макото, к тебе пришли!

Одновременно с этим чей-то странно знакомый голосок сказал: «Здравствуйте», – и дверь открылась.

И когда за ней внезапно показалась Сёко Сано, я содрогнулся до глубины души.

Мой враг номер один! Сто из ста по шкале враждебности! Да вдобавок я лежал в поношенной пижаме, с неуложенной челкой, а еще долгое время не мылся, поэтому наверняка от меня воняло. Словом, позиция была крайне невыгодной, и у меня не было сил спорить с этой Сёко.

– Давно не виделись. Как ты?

Сёко открыто улыбнулась мне, но у меня не нашлось сил улыбнуться ей в ответ.

– Не очень, разве не видно? – Я прислонился к спинке кровати и максимально хмуро поприветствовал Сёко. – Раз уж ты в гости собралась, то позвонила бы хоть сначала.

Глаза Сёко округлились:

– А! Да, надо было позвонить.

– Мы же цивилизованные люди.

– Точно. Прости.

Кажется, моя прямота обескуражила ее.

На ней была матроска и голубое полупальто. Она переминалась у двери, и я указал на кресло у стола.

– Присядешь?

Я тут же пожалел об этом. Она кивнула и, едва усевшись, снова превратилась в обычную Сёко – то есть сразу же заверещала с энергией цикады, у которой вся жизнь укладывалась в одну неделю.

– Савада нам все рассказал! На тебя же в парке напали? Синяки эти, так ужасно! Болит? Болит же, да. Точно болит! Очень, очень больно!

– Угу.

– И кошелек украли? Наверняка это дело рук учеников из старшей школы Ниси. Их тут очень много. А в полицию заявили уже?

– Угу.

– Обязательно заявите, да! Мой папа, знаешь, как-то выронил кошелек. В нем было пятьдесят тысяч иен! И мы заявили в полицию, и его нашли! Через три недели. Здорово, правда?

– Угу.

– Такое случается, только ты не затягивай, обязательно заяви – надежда, знаешь ли, умирает…

– А пятьдесят тысяч так и лежали в кошельке?

– Нет, они пропали.

Мы оба промолчали.

– Может, тебе домой пора?

Я хотел вынудить ее уйти, но Сёко вдруг задергалась и замотала головой:

– Нет, мне надо с тобой поговорить.

– О чем?

Она вдруг как-то совершенно нехарактерно замялась и опустила голову.

Воцарилось неловкое молчание. От батареи разливалось тепло. Наконец, Сёко приподнялась, и я с облегчением подумал, что она собралась уходить, но она лишь поправила подол юбки и уселась обратно.

– Подружка сказала, что тем вечером видела тебя, Кобаяси, у той станции, где на тебя напали.

Я впервые посмотрел на Сёко.

– Где?

– На главной улице, у «Миссис Донате». Она рассказала, что видела тебя с Хирокой Кувабарой из восьмого класса.

– А… да.

Я на миг замешкался, но потом выпрямился, чтобы показать, что меня это не волнует, и спросил сам:

– И что?

– Что?

– И что ты хочешь сказать?

Сёко отвела взгляд.

– Подружка говорит, что Кувабара испорченная и что тебе, Кобаяси, стоит поберечься. Она сказала, что Кувабара вымогает деньги у мальчиков в школе, а когда они кончаются, то бросает их. Вот она какая.

– И что?

– И все!

Мы выпалили эти слова почти одновременно.

– И все же мне нравится Хирока Кувабара. Даже если это правда, я не перестану ее любить. Но я пришла к тебе не за тем, чтобы это сказать.

Я наклонился вперед и уткнулся лбом в одеяло. Хватит. Уверенность куда-то делась. Чем больше я узнавал о Хироке, тем меньше мог убедить себя, что люблю ее.

– Ты, – обратился я к Сёко, будто она могла меня спасти, – ты сказала, что Хирока все равно тебе нравится. Чем?

– Кувабара часто приходит в наш кружок рисования. – Сёко говорила очень мягким тоном. – И тогда все сразу становится ярче.

– И это все?

– Думаю, у нее хороший вкус. Даже когда Кувабара бесцельно бродит по классу, она смотрит только на хорошие работы. Она останавливается только перед красивыми картинами, словно бабочка, которая перелетает с одного красивого цветка на другой. И дольше всего она стоит перед твоими картинами, Кобаяси.

Ее голос вдруг сделался иным, каким-то медовым.

– Кобаяси…

– Что?

– Ты любишь Кувабару?

– Даже если и люблю, то что?

Я ответил резко, и Сёко чуть поджала губы.

– Ну, я думала, думала… и наконец поняла. Все на самом деле не сложно, а очень, очень просто.

– Что просто?

– Почему ты изменился, Кобаяси. Влюбленные ведь всегда меняются, правда? Может быть, ты влюбился, Кобаяси. Ты влюбился в Кувабару и изменился. А раз так, то я сдаюсь. Тот Кобаяси больше не вернется. Я это точно знаю и пришла сюда, только чтобы убедиться в этом.

Закатное солнце в окне осветило каштановые волосы Сёко.

Мое раздражение куда-то пропало, и мне стало жаль Сёко. Она ведь с такой убежденной искренностью говорила о вещах, в которых совершенно ничего не понимала, будто одержимая призраком «того Макото Кобаяси», которого только она и видела.

– Слушай… – Я тихонько поднялся и уселся на краешек кровати. – Раз уж ты все говоришь об этом… Каким я был до того, как изменился? Какого Макото Кобаяси ты постоянно вспоминаешь?

– Тот Макото Кобаяси, кого я знала, всегда видел самую суть, – мечтательно заговорила Сёко. – В шумном классе, на пыльной спортплощадке, рядом с мальчишками, которые галдят, как дети… Макото Кобаяси всегда стоял в стороне и тихо созерцал суть этого мира. И только в его глазах отражалось то, что никто другой не мог увидеть. Его картины можно было узнать с первого взгляда. Разве ты не помнишь? Вот таким он был, этот мальчик по имени Макото Кобаяси. Настоящий, чистый, не такой, как эти примитивные гадкие мальчишки. Он один нес печаль этого мира и страдал под ее тяжестью.

Взгляд Сёко будто блуждал в каком-то четвертом измерении. Я уже представил, как за ее спиной распускаются цветы под щебет канареек.

Откуда-то из глубины во мне вдруг поднялась небывалая злость.

– Поэтично, – произнес я сквозь зубы, – но это сказочный мир.

– Что? Ты шутишь?

– Шутишь тут ты. Такого школьника в этом мире никогда не было.

– Что это значит?

– Именно это и значит. Уж извини, но Макото Кобаяси с самого начала был обычным мальчиком. Он был не чистым и настоящим, а обыкновенным школьником. И конечно, он жил не в мире сказок, а в таком же дурацком мире, как и вы. Но из-за того, что вы все, включая тебя, думали о нем всякое… превозносили его или считали чудаком, он оказался в полном тупике. И все. Да, может, он немного застенчивый, но он на самом деле обычный мальчик. Его волнуют пустяки, он по уши влюбился в первую девушку, которая отнеслась к нему по-хорошему, но он просто, абсолютно, совершенно обычный парень.

– Это неправда! – возбужденно закричала Сёко. – Кобаяси просто стеснялся! А ты хочешь выдать себя за другого!

Я вытащил из-под кровати неопровержимые доказательства.

– Смотри.

– Что это?

– Ботинки с секретом. Я недавно их заказал. Я купил их от отчаяния, потому что хотел казаться выше, хоть ненамного. Вот такой жалкий парень этот твой Макото Кобаяси. Обычный четырнадцатилетний подросток, который страдает из-за маленького роста. Но если не веришь, загляни-ка в самый нижний ящик.

Сёко потянула за ручку и мигом отскочила.

– Что это?

– Сразу поняла, да? Эротические журналы. Учебное пособие для любого мальчика его возраста. У Макото те же желания, что и у простых людей, и ночью он делает сама понимаешь что… так сказать…

Я придвинулся к Сёко и оглядел ее с головы до ног.

– Знаешь, когда я остаюсь с девушкой наедине, во мне просыпаются тайные желания, и меня заводит…

Смуглое горло Сёко дернулось.

– Ты врешь. Кобаяси не такой. Ты притворяешься! Ты нарочно это говоришь, чтобы меня напугать.

– Что, не хочешь попробовать?

Сёко уже готова была заплакать, а я и вправду возбудился. Я положил руку на ее изящное плечо.

– Что, попробуем?

– Перестань, Кобаяси! Проснись!

– Я уже проснулся, и мне достаточно!

– У тебя простуда! Ты снова заболеешь!

– Тогда я тебя заражу.

Маленькие бледно-розовые губы, тоньше, чем у Хироки. Я не хотел доводить до этого, но в пылу уже был готов к ним прижаться.

– Ай!

Сёко вдруг соскользнула со стула.

Ее крик отрезвил меня.

– Что происходит?

В самый неудачный момент мать приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Одновременно с этим Сёко бросилась наутек. Она стремглав выбежала из комнаты, и я слышал быстро удаляющийся топот ее шагов по лестнице.

В комнате резко стало тихо. Остались только я и мать, которая держала в руках поднос с чаем.

Я оглядел опустевшую комнату и наконец перевел взгляд на мать, которая явно нервничала.

– Она жука увидела и испугалась.

Никаких жуков в это время года быть не могло, но, отделавшись этой отговоркой, я нырнул в кровать.

«Если бы только под ней было море… – про себя пожелал я, – я бы быстро устремился на дно…»

– Ну ты и дурак. – Как только мать ушла, Пурапура наградил меня подзатыльником. – Ты разрушил все ее мечты!

Я не нашелся с ответом.

– Подскажи, пожалуйста, может, в прошлой жизни я был насильником? Убил кого-то из ревности? Совершил преступление на почве страсти?

Пурапура что-то пробурчал, скрестил руки и исчез.

Сам с собой я обсуждал, как поступил с Сёко Сано.

Нужно ли было так прямо разрушать мечты Сёко?

Не знаю.

Или лучше было подыграть ей и изображать того Макото Кобаяси, о котором она так мечтала?

Тоже не знаю.

И все же, почему она продолжает так идеализировать Макото Кобаяси?

Любовь слепа.

Любовь? Сёко влюбилась в Макото? Эта малявка, которую он даже не замечал?

Но даже если это правда, то Сёко влюбилась в идеального, придуманного ею Макото. Это была самодостаточная любовь, которая напрочь игнорировала настоящего Макото. И Сёко когда-нибудь должна была это осознать. Ведь того идеального четырнадцатилетнего парня никогда не существовало.

И все же некрасивые, жалкие, трусливые люди тоже как-то живут и влюбляются…

После ухода Сёко в комнате стало темно. Пока я, лежа на кровати, терзался невеселыми мыслями, под крышей дома Кобаяси еще один человек чувствовал то же самое. Но когда я, погруженный в свои мысли, уснул, этот человек все тщательно обдумал и решил изложить свои мысли письменно. По листку бумаги забегала шариковая ручка.

Письмо начиналось так:

«После долгих размышлений я решила написать тебе письмо и выразить в нем свои чувства. Ведь если бы я хотела поговорить с тобой об этом, ты наверняка не стал бы меня слушать».

Я знал, что там написано, потому что это письмо предназначалось мне.

Вечером мать принесла в комнату небольшой поздний ужин и с серьезным видом вручила мне конверт.

– Может быть, тебе не стоит это читать, – начала она объяснять. – Может, матери не стоило рассказывать об этом сыну. Но теперь уже поздно жалеть. Сам реши, Макото, будешь ли ты это читать или нет. Если ты не захочешь, то выброси или сожги. Поступай как знаешь.

– Тогда уж засуну в бутылку и выкину в море.

– Как хочешь.

На большую язвительность меня не хватило, потому что на лице матери я увидел не привычное робкое выражение, а решимость и даже достоинство.

Как только мать вышла из комнаты, я принюхался к конверту.

Запах… запах от него исходил какой-то необыкновенный.

Запах материнской тайны.

Сердце мое громко стучало, когда я вскрыл конверт и увидел внутри восемь исписанных листочков.

Письмо продолжалось так…