«…На самом деле я во что бы то ни стало должна была рассказать тебе обо всем раньше. Но мне не хватило храбрости, и я боялась, что тебя это заденет, поэтому я все скрывала вплоть до сего дня.

Сегодня я подслушала твой разговор с этой девочкой, Макото. Когда я принесла чай, я услышала ваши голоса за дверью. Дома ты почти не разговариваешь, а тут ты открыто выражал ей свои мысли и чувства. Твоя мама не смогла даже пошевелиться. Прости, что подслушала.

Но не только то, что ты говорил, удивило меня. Ты ведь несколько раз повторил ей, что Макото Кобаяси – обыкновенный мальчик. Ты даже привел ей примеры – возможно, чересчур грубые для четырнадцати лет.

Она, наверное, была в шоке, как и я, твоя мама. Пока я слушала тебя, Макото, я подумала, что, может, я и сама совсем ничего о тебе не знала… Может, я нарочно пыталась вогнать тебя в те рамки, которые сама же и создала… и неосознанно связала тебя по рукам и по ногам.

С самого детства ты всегда шел своей дорогой и действовал в своем темпе. Кажется, у тебя был собственный, устоявшийся мир. Ты всегда задумчиво стоял в стороне и не очень хотел взаимодействовать с окружающими, но мне казалось, что твой собственный внутренний мир богат и полон жизни. Особенно ты любил рисовать, и тебя хвалили все преподаватели, начиная с воспитателей в детском садике.

Потом твои рисунки стали получать призы на городских и префектурных конкурсах, и по мере того, как о них говорили все больше и больше, во мне начала зреть мысль, что ты, может быть, не такой, как обычные дети. Наверное, для тебя это была тяжкая ноша, но я была очень, очень рада.

Или, лучше сказать, я ощущала превосходство. Каждый раз, когда окружающие говорили: «Мальчик Макото, который так хорошо рисует?» или «А у него есть перспективы!», я довольно расплывалась в улыбке, даже если знала, что это просто комплименты. В глубине души я отвечала им: «Да, мой младший сын не такой, как ваши дети».

Потому что в моей жизни единственным чем-то незаурядным был ты.

Может быть, тебе неинтересно это читать. Но выслушай меня, пожалуйста. Ведь я, в отличие от тебя, росла совершенно обычной, ничем не примечательной девочкой. Меня спокойно воспитывали отец-клерк и мама-домохозяйка в мирной семье, и я окончила школу так же тихо и мирно, избежав периода подросткового бунта. Потом я так же спокойно нашла работу, вышла замуж и стала матерью двоих детей.

Моя жизнь – синоним слова «посредственная». Может быть, поэтому в глубине души я всегда хотела чего-то необыкновенного. Я завидовала одноклассникам и коллегам, у которых были спортивные способности или другие таланты. Вот бы и мне быть такой, думала я. Нет, я была уверена, что и у меня есть что-то такое.

Но когда у меня появился сын с задатками художника, я стала чуть более уверенной в себе. Я решила, что раз мой сын обладает какими-то талантами, то и у меня, его матери, тоже что-то есть.

Помнишь, незадолго до того, как ты пошел в первый класс, я стала ходить на курсы рисования тушью, которые находились по соседству?

Вот примерно в то время я принялась искать в себе нечто невиданное и смутное. Я хотела открыть в себе не просто домохозяйку, не просто мать, но какого-то иного, совершенно незнакомого человека, с которым я ранее никогда не встречалась.

Но, к сожалению, способностей к рисованию, как у тебя, у меня не нашлось, и на курсах по живописи тушью я продержалась недолго. Однако я вошла во вкус, и после этого у меня началась череда других хобби: искусство благовоний, гавайские танцы, традиционные песни-нагаута, курсы сомелье, введение в гадание на кофейной гуще, уроки карикатур, курс «Делаем статую Будды для начинающих», семинары по развитию экстрасенсорных способностей, искусство массажа ступней, «Наслаждаемся готовкой с Миссис Танака», пантомима для новичков, «Учим арабский с „Тысяча и одной ночью“», плетение корзинок из лозы, старинные танцы каппорэ и многое другое. Я перепробовала множество разных занятий.

Может, ты поймешь меня. Ведь это история моих вызовов – и в то же время история моих неудач. За что бы я ни бралась, все выходило неуклюже, я чувствовала себя хуже других и вскоре бросала, чтобы взяться за новое занятие. И это повторялось снова и снова.

Твой отец радовался и повторял, что благодаря многочисленным курсам я словно ожила, но на самом деле я впала в отчаяние. Я гнала от себя мысль, что состарюсь, так ничего и не добившись, и все искала и искала, надеясь, что вот в этот раз будет что-то подходящее или в этот, а, может, в этот…

Но шли месяцы и годы, а я так ничего и не находила.

В позапрошлом году Аидзава, с которой мы вместе ходили на курсы гавайских танцев, предложила пойти вместе с ней на фламенко. Мне уже исполнилось тридцать девять. Целых семь лет я искала себя изо всех сил, боролась и уже готова была сдаться. Я устала. Я уже была готова к тому, что так и останусь до самой смерти обычной домохозяйкой.

Мне было так трудно смириться с этой мыслью, что я даже страдала от бессонницы. Но затем я впервые сходила на фламенко – без надежд и ожиданий, просто ради удовольствия.

И мне понравилось. Я впервые смогла чему-то так легко и просто научиться. Когда я двигалась под ритм музыки, то с легкостью избавлялась от горечи этих семи лет. Я потеряла веру в себя, а фламенко придало мне энергии, воодушевления и помогло найти силы жить. Оно дало мне понять, что, даже когда я сижу дома во мраке, снаружи светит жаркое солнце.

Ты, Макото, с твоей развитой интуицией уже заметил, что фламенко еще и связано с инструктором.

И я не хочу оправдываться.

Мой путь к фламенко и мои отношения с инструктором – совершенно разные вещи. Как твоя мать, я не могу рассказывать тебе о последнем, но я до конца своих дней буду ощущать вину за то, что я тебя ранила. Как бы то ни было, я не должна была так поступать и доводить до этого.

Я знаю, что это непростительно, но я искренне прошу у тебя прощения. И еще мне очень жаль, что все эти семь лет, важное время твоего взросления, я была так занята собой, что совершенно не замечала твои проблемы – проблемы, с которыми сталкивается любой мальчик…

Сейчас, пока я вспоминала все те курсы, на которые ходила, я всей душой ощутила, что мне надо было больше заниматься домом.

В то же время мне очень хочется, чтобы ты знал, как это печально – родиться совершенно обычной. И как это прекрасно – родиться одаренным. Может быть, во мне говорит слепая материнская любовь, но мне так хочется, чтобы и ты начал осознавать свою уникальность. И я говорю не только о твоем таланте художника, но и о богатстве твоего внутреннего мира, о твоей крайней чувствительности.

Ведь все эти четырнадцать лет я гордилась тобой.

После твоей попытки самоубийства я сразу же прекратила отношения с инструктором и перестала ходить на фламенко. Теперь я буду искать способ просто жить рядом с тобой как твоя мать, как обычная домохозяйка.

Ты можешь отвернуться, сказать, что уже поздно. Может, ты скомкаешь это письмо и бросишь его в мусорную корзину. Я готова это принять и все-таки надеюсь, что когда-нибудь ты откроешь мне свои чувства – свою печаль, злость, ненависть, все что угодно, – как той девочке.

Я всегда буду ждать тебя.

И напоследок. Макото, я не менее сильно люблю в тебе и простое, и обычное.

Мама».

Да, письмо было длинное.

И все-таки, несмотря на длину, важную часть об инструкторе по фламенко она утаила, так что нельзя было сказать, что признание получилось совсем уж честным. Мне даже казалось, что мать просто отделывается какими-то отговорками, а на самом деле она толком и не осознала, что наделала.

«Ну что, Макото, ты доволен?» – спросил я, склонив голову к груди, но тело Макото не ответило. Уже поздно. Куда позднее, чем думала мать. Необратимо.

От досады я прикусил губу Макото.

Из тонкой прокушенной кожи выступила кровь.

Руки Макото не могли выкинуть письмо в мусорку, и я засунул его подальше в ящик стола.

Я не мог сдержать раздражения.

Через два часа, когда мать пришла за подносом, я сразу же выпалил:

– И это все? – Да уж, внезапные реплики мне не давались. – То есть ты хочешь сказать, что ты искала и искала что-то необычное, а в конце концов не нашла ничего, кроме банальной измены мужу?

Мать прикрыла глаза, помолчала и наконец произнесла:

– С этим уже покончено. Теперь я хочу снова найти, каково это – быть матерью.

– Мать. Банальнее некуда.

– Но ведь из банальных вещей и вырастают неординарные радости и горести. Благодаря тебе я смогла это испытать и понять. Я была так рада, когда ты пришел в себя в больнице, сынок. Я не знала, как и благодарить врачей и медсестер. И я рада, что твой папа поддержал меня, когда я чуть не сошла с ума от горя.

Мать хотела еще что-то сказать сквозь слезы, но я перебил ее:

– Этот черствый эгоист?

– Эгоист?

– Не притворяйся. Ты пустилась в эти интрижки потому, что тебя достала его корысть? Он же лицемер, только снаружи притворяется хорошим, а внутри гнилой. Он так тебе надоел, что ты решила закрутить роман с этим латиносом?

– Погоди, о чем ты? – Мать будто ничего не понимала. – Твой отец не эгоист и не лицемер. Он хороший. Причем настолько, что иногда меня это даже раздражает.

Но я уже не мог воспринимать ее слова всерьез, пусть даже она и решилась со мной спорить.

– Хватит. Вот и вся цена твоему честному признанию. – Я кивком указал на дверь. – Уходи.

– Погоди, Макото. Ты не прав. Может, вы с ним поговорите…

– У меня голова разболелась.

– Но…

– От твоей болтовни у меня температура поднялась.

Но мать все не уходила, словно привидение, которое никак не могло покинуть этот бренный мир. И только когда я повернулся к ней спиной и с головой завернулся в одеяло, я, наконец, услышал, как удаляются ее шаги, пока они совсем не затихли.

Конец длинного, длинного дня…

Как же я устал от этого мира.