Раз уж день с самого начала не заладился, то и потом все пойдет наперекосяк.

Голова разболелась еще сильнее, и, когда я, еле держась на ногах, вышел из кафе, где продавали пончики, дождь полил как из ведра. А зонтик я выбросил во время похищения Хироки.

Что уж тут поделаешь. Я натянул на голову капюшон худи и побрел по ночному городу, холод которого пробирал до костей.

Яркие огни неоновых вывесок расплывчато отражались на мокром асфальте, и казалось, что тот будто залит красным вином.

И по этой винной реке плыли люди. Особенно выделялись парочки под зонтиками. На углу стояли раздатчики бумажных платков.

Пронзительные крики зазывал, порывы ветра, шум дождя, грохот поездов.

Силы совсем покинули меня, да и пьяный смех раздражал, поэтому ноги сами понесли меня подальше, совсем в безлюдные районы далеко от станции, мимо узких переулков и виадуков, пока я не оказался перед небольшим пустынным сквером с качелями, детской горкой и песочницей.

Я так устал, что, не привередничая, опустился на ржавую скамейку. И тут же тело мое заколотило крупной дрожью. Стоило чуть расслабиться, как меня атаковали головная боль, озноб и тошнота. Пытаясь как-то вытерпеть боль и не расклеиться окончательно под непрекращающимся ливнем, я спрашивал себя, что я здесь делаю. Ведь захоти я только, и уже лежал бы в теплой постели рядом с Хирокой… От этой мысли на глазах выступили слезы. И ведь только из-за того, что я не согласился, теперь рядом с Хирокой в теплой постели лежит взрослый мужчина… И тут я по-настоящему заплакал.

– Кто-то, кажется, говорил, что он не такой слабак, как Макото Кобаяси…

Дождь вдруг перестал лить. Подняв голову, я увидел белую ткань – это Пурапура незаметно раскрыл надо мной зонтик.

– Макото только выследил их… А я сделал еще один шаг, и теперь моя рана еще глубже, – разочарованно проговорил я.

Пурапура мягко спросил:

– Ты не раскаиваешься, что не купил Хироку Кувабару?

– Конечно, раскаиваюсь! Еще как! И я понимал, что так и будет, с самого начала.

– А если бы ты с ней переспал за деньги, то потом пожалел бы еще сильнее.

– И это я тоже знаю.

– Разумный мальчик. – Пурапура расхохотался, обнажив зубы. – Ты более-менее справился. Победил соблазн.

– Спасибо. – Я тоже обнажил зубы в улыбке. – Но это, знаешь ли, чересчур. Я не хочу быть самым разумным. И ничего побеждать тоже не хочу. И уж тем более не хочу, чтобы меня хвалили с таким видом.

По телу снова пробежал озноб. Я обхватил себя и съежился в клубок.

– Даже если бы я вот этими самыми руками схватил Хироку и сбежал, мне все равно некуда было бы идти. Я не стал с ней спать и не пошел за ней не потому, что я разумный, а потому, что я трус.

Я хрипло выдавил эти слова. Пурапура, похлопывая меня по спине, сказал:

– Но ведь разум и трусость тебя спасли. Начнем с того, что тебе всего четырнадцать лет и тебе слишком рано думать о том, сможешь ты кого-нибудь спасти или нет. Даже мой босс не может заставить людей, решивших идти в одну сторону, повернуть в другую.

– И ты тоже не можешь сделать так, чтобы Хирока повернула домой?

– К сожалению, я простой ангел, а не супергерой.

– То есть супергерои круче ангелов?

– Ну, я не могу сказать. – Пурапура как-то скомкал конец фразы. – Но как бы то ни было, я – твой проводник, и я могу указывать тебе дорогу, а не переносить тебя с места на место. Например, сейчас ты заблудился, у тебя высокая температура, и я могу показать тебе дорогу домой. Однако идти ты будешь сам.

Как только он упомянул высокую температуру, я сразу же ее ощутил, и мне стало еще хуже. Вряд ли у меня хватило бы сил дойти до дома Макото. Да даже если бы силы были, я все равно не мог туда вернуться. В ушах до сих пор стояли всхлипы матери, с которой я так безжалостно обошелся. Нет, не пойду.

– А можно вопросик? – Я быстро поднял взгляд на Пурапуру. – Я не могу отказаться от второго шанса?

– Отказаться от второго шанса через полтора месяца? – Пурапура со вздохом покачал головой. – Разве ты не помнишь? Ты ведь сначала не хотел пользоваться этим вторым шансом, но тебе не разрешили. Так же и с возвращениями. Результаты лотереи, знаешь ли, обжалованию не подлежат.

– Значит, если я так и буду болтаться в этом мире без всякой цели и не вспомню, какую ошибку совершил в прошлой жизни, то я так и останусь Макото Кобаяси?

– Нет, есть некоторый срок пребывания в гостевой семье. Обычно он длится примерно год.

– А от чего это зависит?

– От ситуации. До некоторых медленно доходит, до других – быстро.

– У вас все очень разумно.

– Это оттого, что и нашим миром, и вашим управляет один и тот же босс.

– Ага. – Мне вдруг все стало ясно. – А если я не уложусь в срок?

Пурапура посерьезнел.

– В таком случае второй шанс считается потраченным впустую. Ты больше не вернешься в круг перерождений. То есть ты больше не появишься на свет.

– А что станет с душой?

– Она покинет тело Макото Кобаяси и исчезнет.

– Исчезнет…

– Да, – хлоп! – и все.

– И все.

Я представил душу, которая, как пузырек лимонада, поднималась на поверхность стакана и лопалась.

Все тревоги, все заботы, все бесполезное – хлоп! – и вмиг исчезает.

Выглядело это горько – и в то же время прекрасно.

– А если, – вдруг вспомнил я о том, что давно меня беспокоило, – если моя душа исчезнет? Что станет с Макото Кобаяси?

Пурапура как ни в чем не бывало ответил:

– Когда твоя душа исчезнет, ровно в этот же момент Макото Кобаяси заснет навсегда. Его сердце сразу же остановится. Впрочем, его тело и так уже давно мертво.

В сложных чувствах я оглядел озябшее тело Макото.

Как обычно, такое неуклюжее, что даже мне, его временному обитателю, было стыдно за него. Однако при мысли о том, что ему уготована такая короткая жизнь, мне сделалось совсем уже жалко Макото.

В его жизни не было ничего хорошего.

И он так и умрет…

Хирока. Мать. Отец. Злобный брат. Еще и низкий рост вдобавок. Одиночество в школе. Я не знал, что стало последней соломинкой, подтолкнувшей Макото к самоубийству. Наверное, все это постепенно накапливалось и росло, делая каждый новый день все тяжелее и тяжелее, пока Макото не утратил все силы двигаться дальше.

Капли дождя падали на лоб и по щекам стекали на шею. И в этот миг я впервые помолился за Макото.

Окончив молчаливую молитву, я повернулся к Пурапуре.

– На сегодня все. Мне не нужна твоя помощь, и я не пойду домой. Буду рад, если ты оставишь меня одного.

Дождь поутих, и сегодня я хотел провести ночь под открытым небом.

– Ночевать в такой день в таком месте? Ты в своем уме?

Пурапура запротестовал, но я его не слушал.

– А кто недавно говорил, что не может заставлять людей, решивших идти в одну сторону, повернуть в другую?

Сегодня вечером во мне проснулся дух противоречия, и я решил довести хоть одно решение до самого конца.

Наконец Пурапура сдался:

– Что ж, хочу предупредить: ты недооцениваешь сегодняшний день. Раз уж день с самого начала не задался, то до самой ночи все пойдет наперекосяк. Даже если ты не пойдешь домой, а останешься на этой площадке.

И, оставив меня с этим зловещим предсказанием и зонтиком, он исчез.

Но мне было уже все равно, да и я с трудом представлял, что может быть хуже. Отмахнувшись от предостережений Пурапуры, я улегся на скамейке и погрузился в сон, больше похожий на оцепенение.

Раз уж день с самого начала не задался, то до самой ночи все пойдет наперекосяк.

Смысл этих слов я осознал, когда среди ночи мою голову пронзила страшная боль. Будто меня колотили ручкой от зонтика.

Эта боль сильно отличалась от тупой головной боли, которая терзала меня ранее. Даже природа у нее была иной. С меня словно сдирали скальп. И она ощущалась не в самом черепе, а словно раздирала его снаружи… Откуда же она взялась?.. Я приоткрыл глаза и с ужасом понял, что меня колотят ручкой от зонтика.

В темном скверике, без единого фонаря.

Дождь прекратился, и вместо него я оказался под лавиной чьих-то ударов.

Скамейку обступили черные тени. Одна засунула руку в карман моего худи… Кошелек!

Но только я в ужасе дернулся, как получил удар сбоку.

– Ай!

Больно. Да еще и кошелек стырили.

Я застонал, держась за живот. Чья-то толстая рука цапнула меня за ворот худи и затрясла. По лицу прилетела пара пощечин. Щеки горели. Через голову словно пропустили разряд. Блин, какой паршивый день…

Потом я обнаружил, что лежу на земле. Я полз по грязи под градом ударов, которые сыпались со всех сторон на спину, руки и ноги. Каждый вырывал у меня стон, окоченевшие пальцы дрожали. Наконец, один из нападающих уселся мне на спину, а другой схватил меня за лодыжки… Что-то стянули с ног, и им сразу стало просторнее… почему?

– А-а-а-а-а-а-а!

Я вмиг осознал, что случилось, и заорал, не помня себя.

– Кроссовки! Отдай!

Сам не знал, отчего я так взбесился. И того, что во мне осталось столько сил, тоже. Но тут я пришел в неистовство и стал бросаться на темные тени.

– Мои кроссовки! Отдай! Отдай!

Я атаковал изо всех сил, которые еще оставались в моем маленьком неуклюжем теле.

В ответ тени только глумливо расхохотались. Легкий тычок в солнечное сплетение, и вот я уже распластался на земле. За ним – удар в челюсть, и, когда я в шоке дотронулся до нее, пальцы окрасились теплой красной жидкостью.

– Отдай!

Во рту ощущался знакомый привкус крови.

Весь в грязи, я в бешенстве бросался на обидчиков снова и снова, но каждый раз получал в ответ лишь насмешки и опять оказывался на земле. Отдай кроссовки! Кроссовки! Мои! Отдай! Отдай, отдай! Я скулил, как собака, пока, наконец, не разревелся от жалости.

Драгоценные кроссовки, которые я купил на деньги Макото. Я надеялся, что они придадут мне уверенности, пока я обитаю в его теле. Мой собственный способ бороться с депрессией. В мире так много кроссовок за сто или двести тысяч иен – зачем им нужны мои за двадцать восемь?

– Гады!!! – заорал я и снова получил ручкой зонтика по макушке.

Все закачалось перед глазами, и я куда-то провалился.

Но перед тем как потерять сознание, вдалеке я услышал крик.

– Что вы делаете?! Остановитесь!

Это был мужской голос.

– Полиция едет!

Чьи-то шаги приближались ко мне, а кто-то, напротив, спасался бегством. Тени исчезли. Вместо них кто-то потряс меня за плечо.

– Макото, ты живой?

Это… это был голос Мицуру.

– Кроссовки…

Я тяжело задышал, ощущая, как силы покидают меня.

– Кроссовки… мои кроссовки… кроссовки… – повторял и повторял я в спутанном сознании.

К горлу подхлынула тошнота. Сил сопротивляться боли не осталось, и я уткнулся лицом в грязь. Меня начало рвать. Мицуру, что-то приговаривая, гладил меня по спине.

Когда желудок мой опустел, я внезапно ощутил страшную слабость и на этот раз окончательно потерял сознание.

Тряска в ночном поезде.

Танец снежинок за окном.

Шум волн.

Белая кожа Хироки.

Я сразу же понял, что попал в кошмар.

Мы с Хирокой ехали вдвоем в ночном поезде. Судя по веселому смеху Хироки: «Это как в сериале, так интересно!» – мы пытались сбежать. Но мое счастье от того, что она прижималась ко мне и у нас все хорошо, быстро разрушилось той нелогичностью событий, которая бывает только во сне.

Поезд остановился на конечной. На платформе стоял взрослый мужчина. Хирока вмиг изменилась.

– Мне надо идти к нему!

– Почему?

– Ты босой, Макото!

Я с ужасом посмотрел на ноги, и да, на них ничего не было. Кроссовок за двадцать восемь тысяч иен тоже.

Я в шоке замер.

Мужчина увел Хироку.

Узкая, холодная платформа.

На пути падал снег.

Сцена вдруг переменилась, и я снова трясся в ночном поезде, который вез меня непонятно куда.

Вагон был пуст, но кондуктор принялся проверять билеты.

– Ваш билетик, пожалуйста.

Я показал билет, но кондуктор помотал головой.

– Это билет предыдущего Макото Кобаяси. Покажите билет нынешнего Макото Кобаяси.

– Они чем-то отличаются?

– Да. Пусть никто этого не видит, но я-то знаю.

Кондуктором оказалась Сёко Сано.

Я нерешительно встал с места и за окном увидел, как мать Макото танцует фламенко вместе с инструктором.

Что здесь происходит?

Что это за мир?!

Я все больше и больше терялся. Пусть я догадывался, что это сон, но не мог отличить, где начиналась реальность. Я не видел выхода из этого гротескного мира.

Кто-то вдруг запел.

Низкий мужской голос, похожий на шепот. Традиционная баллада из северных провинций. Кто-то подпевал инструктору по фламенко. Кто же…

Я открыл глаза и увидел отца, который пел, как будто упиваясь звуком собственного голоса.

Реальность, в которой я проснулся, оказалась домом Кобаяси. Я лежал в комнате Макото в постели. Вокруг царили сумерки, а отец сидел рядом, глядя на меня. Как только наши взгляды встретились, он ойкнул и смущенно вышел из комнаты.

Отец, который поет у постели больного сына?

На миг мне показалось, что я все еще в сюрреалистичном сне, но отец вернулся с таблетками в руке, так что это был не сон. Я хотел спросить, почему он вдруг запел, но горло болело так сильно, что я не мог произнести ни слова.

И не только горло. По мере того как я приходил в себя, по телу расходилась пульсирующая боль. А еще меня страшно знобило.

Позже я узнал, что той ночью Мицуру вызвал полицию, которая отвезла меня в пункт скорой помощи в соседнем квартале. Там мои раны и разбитую голову обработали, а затем вызвали родителей, которые увезли меня домой. Потом я проспал двадцать часов как мертвый. От песни отца я проснулся. Однако жар еще не спал, меня мутило, и я даже не смог проглотить лекарства от простуды, которые принес отец.

Как результат, следующие пять дней я провел в постели, страдая от головной боли и озноба.

Жар никак не спадал. Даже на второй день мой желудок бунтовал против лекарства от простуды, вдобавок к головной боли добавилась еще и боль от нагноившихся ран. Из-за синяков и ушибов лицо опухло, как будто на нем порезвилась стая ос.

На третий день я уже смог принять лекарство, и простуда стала потихоньку отступать. Я даже проглотил сваренную матерью рисовую кашу, хотя желудок все еще протестовал. Самому мне было досадно от того, что в трудный момент пришлось терпеть заботу этой женщины. Она то и дело меняла холодные полотенца у меня на лбу, но всячески избегала моего взгляда, будто сознаваясь в своем преступлении.

Тогда же я понял, что мой план заночевать под открытым небом в парке оказался безрассудным с самого начала.

Во-первых, в этом районе было небезопасно, и школьные банды постоянно занимались вымогательством и грабежом.

– Даже ты наверняка все это знал, – сказал Мицуру, схватив меня за воротник, когда мы разминулись вечером на лестнице. – Ты же знал и нарочно приперся туда? Ты хочешь умереть, придурок? Ну давай, умри уже! Без тебя всем дома будет лучше. Только смотри, не налажай в этот раз.

Я думал, что лучше бы ему так не выражаться, но ничего не ответил – ведь благодаря Мицуру я остался в живых.

Той ночью, когда я не вернулся домой, встревоженная мать обратилась к Мицуру: «Пойдем поищем его». И если бы он не обнаружил меня в опасном районе, я точно попал бы в ужасную беду.

На четвертый день жар спал, и я смог уже есть нормальную еду, хотя и маленькими порциями. Опухоль с лица тоже исчезла, но вместо нее появились ужасные синяки.

Тем утром двое полицейских пришли допросить меня. Видимо, ждали, пока я немного окрепну. Мать подала заявление. Я рассказал все, что помнил, а они старательно записывали даже мельчайшие детали. Впрочем, о нападавших я ничего не знал, так что вряд ли мог чем-нибудь помочь следствию.

– Ученик средней школы – и кроссовки за двадцать восемь тысяч иен?

– Непонятно…

Полицейские покачали головами и ушли.

Они явно не понимали ценности этих кроссовок, да, впрочем, я и сейчас почему-то тоже не понимал, что я так к ним привязался.

На пятый день я уже почти пришел в себя и мог с легкостью вставать и двигаться без боли. Это была роскошь, а вот лежание в кровати превратилось в муку.

Как раз в тот вечер, когда жизнь больного мне уже надоела, меня впервые пришел навестить гость.