Первое воскресенье ноября.

Я избавился от немодной стрижки Макото и уложил челку при помощи мусса для волос.

На следующий день, проходя мимо Хироки в школьном коридоре, я услышал от нее комплимент: «Макото, ты такой красавчик!» Это было самое радостное мгновение с начала моей жизни в теле Макото Кобаяси.

Затем я снял с личного счета все сбережения Макото и купил себе модные кроссовки. Теперь мальчики в классе шептали мне на ухо: «Крутые кроссовки! За сколько купил?» А когда я сам спрашивал у соседей: «Где будет физра?» или «Дашь резинку?», никто больше не шарахался от меня.

Одноклассники – за исключением Сёко Сано, которая все продолжала донимать меня версиями моего загадочного изменения, – стали привыкать к Макото Кобаяси в моем исполнении. Да и начатая картина помаленьку продвигалась. Может, к зимним каникулам я бы ее и дорисовал.

Конечно, Пурапура много в чем был прав, однако если подумать, то я по-своему, по чуть-чуть, но менялся. Вся эта закалка ради будущего перерождения меня совершенно не интересовала. Я просто хотел сделать жизнь в теле Макото хоть немного сносной. И разве благодаря уложенной муссом челке я не казался чуть-чуть повыше?

В общем, я был горд собой, пока Пурапура не предупредил меня:

– Не задавайся. Жить в гостевой семье – это как водить машину. Опаснее всего, когда начинаешь привыкать.

И он был прав.

Порой кажется, что плохое случается внезапно, но на самом деле оно давно затаилось и выжидает удобного момента.

Решив поступать в частную школу, куда бы меня взяли с моими оценками, я совершенно выбросил из головы мысли об экзаменах. И был уверен, что родители поступили так же.

Поэтому, когда одним вечером в середине ноября отец, который впервые за две недели ужинал с нами, вдруг ни с того ни с сего сказал: «Тебе лучше пойти в государственную школу», меня как громом поразило.

Что за?!

Такого я не ожидал.

– Понимаешь, Мицуру решил поступать на медицинский факультет, – робко, крайне смущенно начал отец, едва усевшись напротив меня за традиционный столик в гостиной Кобаяси. – Ты же знаешь, что он и до этого учился с утра до ночи, а в последнее время он старается вдвойне. Мы с мамой хотим, чтобы его мечта сбылась, но на медицинском факультете, даже в государственном вузе, плата очень высокая… А если и твоя частная школа добавится, то, боюсь, мы слегка…

Отец замял конец фразы, и тут вступила мать:

– Папе на работе сейчас непросто, они восстанавливаются… Всех начальников заменили, и в компании до сих пор царит хаос. Они пока не успели вновь завоевать доверие клиентов. Папу, конечно, повысили, но, скорее всего, в этом году премии он не получит… Не знаю, что будет потом…

Теперь они говорили наперебой.

– Конечно, мы бы хотели, чтобы ты поступил в государственную школу, но если ты не справишься, то ничего не поделаешь…

– Сынок, почему бы тебе не попробовать? Сделай все, что в твоих силах, а мы с мамой тебе поможем. Ведь твой папа был бы так рад увидеть, как ты примешь вызов!

Опять эти вызовы.

Я без всякого интереса смотрел на родителей, которые говорили со мной так вкрадчиво.

Вызов. Отчего одно это слово погружает меня в апатию?

– Я подумаю. – Отделавшись этими словами, я пошел к себе.

Экзамены в государственную школу, значит…

Я улегся на кровать и, глядя в потолок цвета слоновой кости, крепко задумался.

В отличие от Мицуру, который серьезно настроился поступать на медицинский факультет, мне не особо хотелось идти в государственную школу. Понятно, что раз у семьи нет денег, то придется поступать туда. Но вопрос в том, сколько продлится мое пребывание в гостевой семье. Вдруг я начну учиться изо всех сил, а прямо перед экзаменом придется попрощаться с телом Макото, и все пойдет насмарку? Я не знал, как быть.

– Макото, ты как? Можно войти?

Из-за двери донесся голос матери. Не дожидаясь ответа, она с щелчком повернула ручку и вошла в комнату.

– Извини, я по важному делу.

Я быстро закутался в одеяло. Мать остановилась у меня в ногах.

– Конечно, мы все это обдумали, много раз обсуждали и с отцом, и с твоим классным руководителем Савадой…

– Савадой?

Интересно, при чем тут Савада?

– Мы хотели все тщательно взвесить. Вдруг тебе опять станет тяжело…

По напряженному голосу матери я понял, что она имела в виду. Она ведь не знала, почему ее сын, который чудом вернулся к жизни, решил покончить с собой, и боялась, что всему виной тревога перед вступительным экзаменом.

– Но мне кажется, что учеба так тяжело тебе дается потому, что ты ею не интересуешься, Макото, – мягко сказала мать. – Даже когда ты был маленьким, тебя совсем не интересовал успех. Тебе было безразлично, хорошие у тебя оценки или плохие, какой рейтинг в классе… Тебе даже в спорте совсем не нравилось состязаться с другими детьми за первое место. На спортивных соревнованиях по бегу ты всегда выглядел грустным – не важно, выиграл ты или проиграл. Ты радовался, только когда побеждал в карты. Поэтому я полагала, что ты не особо переживаешь из-за учебы. Твой классный руководитель Савада сказал, что предэкзаменационные неврозы чаще всего, пусть и не на все сто процентов, случаются у тех, кто хочет многого добиться.

Слушая мать, я даже проникся некоторым сочувствием к Макото.

Может, он тоже ненавидел слово «вызов»? Саму идею, что тебя насильно втягивают в соревнование, которое тебе неинтересно, этот пот, эти слезы, эти победы…

– Хорошо, я попробую. Но я хотел покончить с собой не из-за экзаменов.

Тут я стянул с себя одеяло и приподнялся. И, увидев лицо матери, не смог сдержаться:

– Хочешь знать, почему я покончил с собой? Дело в тебе.

– Что такое, Макото?

Она помрачнела.

– Дело в тебе.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Подумай, и поймешь.

– Я уже и так много думала! – Мать вдруг заметалась по ковру. – Макото, сынок, прошу, скажи мне! Не держи все в себе, не мучайся. Папа все время повторяет, что нужно подождать, пока ты сам откроешься, но у меня сил уже никаких нет. Что случилось, Макото, зачем ты это сделал? Почему тебе так сильно захотелось умереть? Что случилось? Ты меня до невроза доведешь.

Под глазами матери залегли темные круги. Так она считает жертвой себя? От одной мысли я вмиг взбесился.

– Хорошо, я скажу.

«Прекрати!»

Это раздался злой окрик Пурапуры, но он не мог меня остановить.

– Как поживает инструктор по фламенко?

Я посмотрел на мать и злорадно улыбнулся.

Ее лицо сразу же застыло, будто покрылось инеем. Веки, щеки, губы – все замерло, и только глаза метались из стороны в сторону. Реакция человека, который знает, что виновен.

Так и думал. Я быстро поднялся и, обогнув мать, подошел к шкафу. Напялив черное худи, купленное на деньги Макото, я схватил кошелек и вышел.

Напоследок оглянувшись перед выходом из комнаты, я увидел, что мать опустилась на пол и рыдала, согнувшись. Ее плечи подрагивали.

На улице шел дождь, и я вздрагивал, когда холодные капли падали мне на щеки. С утра меня лихорадило – похоже, я простудился. Но я продолжал упрямо идти вперед с зонтиком в руке.

Вечернее ноябрьское небо, без луны и звезд, походило на огромную творческую неудачу босса.

– Ну ты и болван.

За моей спиной вдруг возник Пурапура в элегантном дождевике, с которым совсем не вязался нелепый белый зонтик в кружевах и рюшах.

Так вот какие вкусы у ангелов…

– Вещь по распределению, не скажу, что мне нравится, – произнес Пурапура и сердито посмотрел на меня. – Ну и что ты собираешься делать? Хочешь разрушить семью Макото?

– Макото умер, ничего не сказав, а я просто выступил вместо него. – Я решил больше не поддаваться на увещания ангела. Все это мне до чертиков надоело. – Чем больше я узнаю о Макото, тем сильнее понимаю, как ему не повезло. Тихий, послушный, никому и слова поперек не скажет, вот и покончил с собой. А я совершенно другой. Может, я в прошлой жизни был убийцей, вором или вообще полным ничтожеством, но теперь я больше не хочу бездействовать. Я сделаю все, чего не смог сделать Макото.

– Посмотрите-ка на него. Рыцарь на белом коне.

Пурапура присвистнул, но взгляд его был крайне суров.

– Но ради Макото ли ты стараешься? Или ради себя? Ты думаешь, что Макото унылый, гостевая семья паршивая, и поэтому делаешь все, что в голову взбредет. И ты зол, что тебе теперь придется готовиться к экзаменам, вот и сорвался на матери Макото. Разве не так?

– Заткнись!

Я швырнул зонтик на землю и ускорил шаг. Пурапура помчался вслед за мной.

– Эй, постой! Я хотел сказать, что не надо рубить сплеча. Все вокруг говорят, что Макото был тихим и послушным, но ведь необязательно, что он был таким на самом деле. Может, другие люди решили за него и навязали ему этот образ. И тебе тоже не надо сразу думать, что в прошлой жизни ты был каким-то чудовищным преступником. Грехи, знаешь ли, бывают разными.

Голова заболела и стала тяжелой. Слова Пурапуры казались какой-то абракадаброй. Я молча пошел дальше.

– Стой, ты куда?

– Неважно.

– Просто гуляешь?

– Отстань.

– Давай-ка к дому.

– И ты тоже. К себе на небо.

– Но я же твой проводник.

– Тогда веди меня!

Тут я застыл как вкопанный.

– Отведи меня к Хироке Кувабаре. – От этой блестящей идеи я начисто забыл о своей головной боли. – Прошу тебя. Я хочу просто увидеть ее лицо и услышать ее голос. И не надо показывать, как она переодевается.

Пурапура сразу же стушевался.

– Конечно, я могу показать тебе дорогу… – В глазах его мелькнуло сочувствие. – Но сейчас тебе лучше оставить эту мысль. Встреча с ней тебя только расстроит.

– Расстроит?

– Как и Макото Кобаяси.

Я хмыкнул.

Вот оно что…

Как только я осознал смысл слов Пурапуры, ночной воздух будто похолодел на пять градусов. Ледяные пальцы сжали сердце, я почувствовал, что задыхаюсь. Кажется, я тоже не мог избежать печальной участи Макото. Или же?

– Все-таки я не Макото, – сказал я и глубоко вздохнул. – Я не такой слабак, как он.

Лицо Пурапуры между двумя зонтиками, белым и черным, вдруг заволокло серыми тучами.

Я взял черный зонтик и с бодрым «Пойдем!» зашагал вперед. Как бы больно, как бы страшно мне ни было, я хотел знать правду о Хироке Кувабаре.