Малявку звали Сёко Сано. Я узнал, что она училась в девятом «А» классе вместе с Макото и тоже ходила в кружок рисования. При этом она загадочным образом не попадала в поле зрения Макото. Наверное, оттого, что его целиком занимала только Хирока Кувабара.

Как бы то ни было, после этого девочка по имени Сёко Сано стала беспощадно меня донимать.

Она была твердо убеждена, что «Макото теперь другой» (и в этом попала прямо в яблочко), и настойчиво преследовала меня, будто хотела разоблачить мою истинную сущность.

– Раз не семинар, то гипнотерапия, да?

– Хм… вряд ли ты признаешься, но, может быть, все-таки… Из тебя не изгоняли дьявола где-нибудь на Шри-Ланке?

– Только честно, ты не плавал с дельфинами?

– У моего отца, знаешь, есть знакомый, который стал совершенно другим человеком, когда у него появился ребенок… Хотя, Кобаяси, дети в твоем возрасте…

Она буквально бомбардировала меня теориями. И откуда только они у нее брались?

Сначала я пытался возражать:

– Я не верю в гипнотерапию.

– Изгнание дьявола? Я бы обратился к ангелу.

– Я плохо плаваю.

– Не помню, чтобы у меня были дети.

Постепенно мне это надоело, и я стал удирать, едва учуяв присутствие Сёко.

Самым безопасным местом оказался кабинет рисования. Сёко волшебным образом переставала меня допекать, только когда я стоял перед мольбертом. Она всегда держалась на расстоянии и молча разглядывала мою картину, совершенно не пытаясь вмешаться. Может, раз она тоже любила рисовать, этот кабинет представлял для нее священную территорию.

Да, стыдно признаться, но я продолжал ходить в кружок.

Что ни говори, а времени у меня было много. После уроков я не особо-то и хотел возвращаться домой. Сидеть в школе допоздна было в сто раз лучше, чем беситься от одного только вида домашних.

Меня также волновала Хирока Кувабара. Короче говоря, как и Макото, я, затаив дыхание, ждал, когда она обратится ко мне. Пусть я слишком хорошо знал, что ничего путного из этого не выйдет и что Макото свел счеты с жизнью и из-за нее тоже, но все-таки Хирока обладала особым магнетическим обаянием. Мне хотелось, чтобы она говорила и говорила всякие чудные вещи своим милым голоском. Порой я даже представлял себя на месте того мужчины…

Но все же главная причина, по которой я ходил в кружок, была проста: мне нравилось рисовать.

Я решил потратить время на доработку голубой картины Макото. Я уже привык писать маслом и даже преуспел в этом – скорее всего, потому, что находился в теле Макото. Так что вместо медленного овладения техникой с нуля я словно бы постепенно вспоминал то, что всегда знал.

Вот я трепетно дотрагиваюсь кистью до холста.

На нем теперь обитает нечто новое, нечто маленькое. Несколько мазков – и оно потихоньку растет.

И, наконец, приобретает очертания нового мира.

Нового мира.

Нашего с Макото.

Только здесь, в мире рисования, я забывал обо всех бедах и неудачах Макото, о его одиночестве и хандре, даже о его маленьком росте. День за днем живопись околдовывала меня все сильнее и сильнее. Промежуточные экзамены второго триместра были уже на носу, и кружок рисования совсем опустел – только я один старательно приходил туда.

Все закончилось тем, что сразу после экзаменов меня вызвал классный руководитель Савада.

– Итак, Кобаяси. Мне хорошо известно, что ты долго отсутствовал. И что для твоей психики это время было нелегким. Но даже принимая все это во внимание… – Тут Савада потряс листком с результатами экзаменов. – Это никуда не годится!

И я был с ним полностью согласен.

После уроков в учительской было сумрачно. Нас с Савадой одинаково заботило сложное положение, в котором оказался Макото. Речь шла о совершенно неутешительных результатах промежуточных экзаменов: по трем предметам – математике, японскому и английскому – его средний балл составлял тридцать пять, а по пяти – тридцать один. Из ста.

– Итак… В первом триместре оценки у тебя были такие же. Это в твоем духе, но обычно ко второму триместру ученики начинают пошевеливаться, чтобы успешно сдать выпускные экзамены. А ты, похоже, собираешься и дальше продолжать в том же темпе…

Савада нахмурил брови. Похоже, он зашел в тупик.

Как и я.

Все-таки это были экзамены Макото Кобаяси, на которых проверялись все накопленные им знания, но, даже несмотря на то, что во втором триместре я почти не учился, я надеялся, что при виде бланка с вопросами мозг Макото активизируется и поможет мне решить задания. Но когда пришло время и передо мной оказался бланк, меня вдруг охватило нехорошее предчувствие, что мозг Макото мало чем сможет помочь…

– Так ты в старшую школу не пройдешь.

В это время любой разговор сам собой сводился к экзаменам.

По словам Савады, в характеристику, необходимую для поступления в старшую школу, вносились результаты, полученные до второго триместра девятого класса включительно, причем не только оценки на экзаменах, но и отношение к учебе, и посещаемость, и домашние задания – в общем, все вместе. В первом триместре успехи Макото были хуже, чем у его одноклассников. Из этого я сделал вывод, что он учился хуже всех в классе, хотя Савада прямо этого не сказал.

В общем, мне предстояло во что бы то ни стало наверстать отставание до конца триместра.

– М-да, что же с тобой делать… – растерянно пробормотал Савада. – Что ж, Кобаяси. Похоже, у тебя единственный выход: подать документы в частную школу[2].

– Почему?

– Даже если ты возьмешься за ум и хорошо сдашь вступительные экзамены, с такой характеристикой поступать в государственную школу – дело рискованное. Говоря начистоту, я посоветовал бы либо поступать в частную школу, либо получить рекомендацию от преподавателя. В государственных школах для учеников с рекомендациями теперь выделяют больше мест, но надежнее всего, конечно, подать заявление в частную школу.

– То есть если я подам документы в частную школу, то пройду?

– Смотря какая это будет школа.

Частная школа.

Я так и не понял, чем это грозит, но уже все решил.

– Тогда так и сделаю.

– Что?

– Подам документы в частную школу.

– Ты так запросто это решил?

– Ну, мне же неважно куда. Я же могу поступать в любую школу?

– Да, но с учетом твоей успеваемости, конечно…

Савада смешался, а я пожал плечами:

– С учетом моей успеваемости? Ну и пусть.

Я решил, что разговор окончен, и поднялся со стула. Кажется, волноваться больше было не о чем.

– М-да, ты тоже, что ли, из этих?.. – Савада склонил голову и, шепотом, чтобы его не услышали другие учителя, заговорил:

– Никакого духа соревнования. Сейчас таких много… Ладно, время пока есть, подумай еще. И с родителями посоветуйся.

Тяжелая рука Савады легла на мое плечо и усадила меня на место.

– Как твой… ну, этот… настрой?

– Настрой?

– Ну, это, ну… то самое…

Савада запинался, будто с трудом подбирал слова:

– Я об этом… ну… Твоя мама попросила меня этой темы не касаться, но… я переживаю…

– А-а… – Я вдруг все понял. – Вы о самоубийстве?

– Ш-ш! Тише! Да, об этом.

– У меня уже все хорошо. Я просто немножко сбился с пути. Я больше так не буду.

Я старался невозмутимо улыбаться, но Савада с подозрением наблюдал за мной.

– Точно?

– Точно.

– Поклянешься?

– Нет, не поклянусь.

– Вот хитрец!

– Вы тоже, учитель.

– Да, я вижу, что в последнее время тебе стало полегче. – Выражение его лица стало грозным. – Но если у тебя вдруг возникнут проблемы, сразу же скажи мне! Я помогу. Я же сильный!

Похоже, он не врал.

Судя по пособию Пурапуры, Савада и в самом деле пользовался своей огромной гориллоподобной силой, чтобы защитить учеников. Если хоть в чем-то неудачнику Макото и повезло, так это с классным руководителем, кредо которого можно было сформулировать так: «Если замечу, что кто-то из вас издевается над слабыми, сначала изобью до полусмерти. А потом уже выслушаю».

Охваченный эмоциями, я быстро поклонился Саваде и вышел из учительской.

В тот вечер я объявил родителям Макото, что подам документы в частную школу. Еще я хотел решить вопрос с подготовительной школой, куда перестал ходить после самоубийства Макото. Я сказал, что не буду целиться высоко и как-нибудь справлюсь с экзаменами и со своими нынешними знаниями, поэтому с ней можно завязать.

После моего внезапного объявления мать пришла в замешательство.

– Как? Ты уже все решил? Ты посоветовался с учителем?

– Угу.

– И он тебе это сказал?

– Ага.

– Ох…

И мать погрузилась в раздумья. Меня же заинтересовала не ее реакция, а кое-что другое.

Семь вечера. Пора ужинать. И в то же время за традиционным столиком в гостиной мы сидели только вдвоем.

Почему в доме так тихо?

Ладно Мицуру нет – он каждый вечер ходил в подготовительную школу. Но и отца, который всегда восседал за столом, как образцовый глава семейства, сегодня тоже не было – впервые с тех пор, как я вышел из больницы.

– Папе с сегодняшнего дня снова придется работать сверхурочно. – Мать взглянула на его пустое место, будто прочитав мои мысли. – Ты ведь понимаешь, Макото, что у него в компании сейчас настали непростые времена. После того как раскрыли мошенничество, все должны работать не покладая рук, чтобы вернуть доверие покупателей… Но для папы ты был важнее работы, и он каждый раз отпрашивался пораньше. Больше отпрашиваться нельзя… Когда папа увидел, что тебе стало лучше, он снова вернулся к работе.

Я ехидно хмыкнул.

– Да, у начальника отдела дел-то полно.

– Конечно, у него много новых обязанностей.

Такая непонятливая, даже иронию не уловила.

Неужели нам теперь придется ужинать вдвоем? От одной этой мысли есть уже расхотелось. Мало какой подросток захочет ужинать вдвоем с матерью, а мне приходится это делать с чужой матерью.

Совершенно незнакомой теткой.

Неверной женой.

Бесстыжей женщиной.

Пусть все это не имело ко мне никакого отношения, но злоба уже подступила к горлу и сделала голос особенно жестоким:

– Мы так и будем тут вдвоем торчать, что ли?

Да, так и надо. Я посмотрел в глаза матери. В них застыло какое-то беззащитное выражение, будто она ждала от меня удара.

– Меня уже тошнит.

Отбросив палочки, я помчался к себе в комнату.

После этого каждый раз, случайно встретившись с ней по дороге в туалет и видя ее заплаканные глаза, я испытывал муки совести. Но потом мною снова овладевала злоба. Ведь это она была плохой, и с какой стати я должен мучиться совестью из-за ее притворных слез? Все члены семьи Кобаяси бесили меня, пусть это и была гостевая семья.

Тогда я вспоминал о Хироке Кувабаре. Только ее обаяние могло унять мое постоянное раздражение. Ее пухлое личико и медовый голосок успокаивали меня каким-то совершенно магическим образом. Я не понимал, люблю я ее или нет, но думать о Хироке стал все чаще и чаще. Ночами, когда я не мог уснуть, я утешал тело Макото мыслями о ней. Ему это помогало.

И тут у меня потихоньку начали возникать сомнения в том, что было написано в пособии Пурапуры.

Вдруг Макото все неправильно понял?

Наверняка мужчина, которого Макото увидел вместе с Хирокой, – ее отец. Как часто бывает в дораме или манге, Макото просто все неправильно понял. В общем, попался в обычную ловушку. Да, так и есть. Но тогда почему лав-отель?..

Обморок! Точно. Когда Хирока гуляла с отцом, ему вдруг стало плохо. Других мест, где можно прилечь и прийти в себя, рядом не оказалось. Волей-неволей Хироке пришлось купить два часа в лав-отеле, чтобы отец мог отдохнуть. Так часто бывает. На самом деле такое случается сплошь и рядом. Можно сказать, дело сугубо повседневное… не так ли?

Но, конечно, все было не так.

Как-то вечером, не в силах справиться с навязчивыми мыслями, я обратился к Пурапуре.

– Послушай. Я же простая душа, временно оказавшаяся в теле Макото Кобаяси. Значит, я легкий, прозрачный и могу полететь куда угодно?

– Если ты, – сухо ответил Пурапура, – собираешься сейчас прокрасться в спальню Хироки Кувабары, чтобы подглядывать за тем, как она переодевается, то лучше сразу выбрось эти мысли из головы.

– Блин. – Я был обескуражен. – Как ты это понял?

– Все мужчины об этом и спрашивают, – отмахнулся Пурапура и холодно продолжил: – Люди постоянно путают душу, привидение и человека-невидимку. Увы, ты не свободен, как привидение, и не владеешь искусством становиться невидимым. Ты всего лишь простая душа, которая привязана к телу Макото Кобаяси, и не можешь спокойно летать, куда тебе заблагорассудится. Хочешь посмотреть, как переодевается Хирока Кувабара? Встань у двери и подсматривай в щелочку.

– Черт. – Я расстроенно плюхнулся на кровать.

Голос Пурапуры обрушился на меня сверху, как ведро холодной воды.

– Ты позвал меня только затем, чтобы я помог тебе с твоими приятными фантазиями?

Я приподнялся на локтях и посмотрел на Пурапуру. Он стоял у окна, нацепив на лицо маску надменного безразличия, но взгляд его был так же строг, как и голос. Злится, наверное, подумал я и торопливо слез с кровати. Вытащил из ящика стола колоду карт и с улыбкой предложил:

– Что, сегодня до семи побед?

Пурапура не улыбнулся в ответ, а вместо этого указал на кресло у стола.

– Присядь-ка на минуточку.

– Что?

– Присядь-ка, говорю.

– Хорошо. – Я покорно подчинился.

Пурапура вдруг принялся отчитывать меня с неожиданной яростью, словно свежепойманную рыбу разделывал.

– Я давно уже хотел спросить: ты, вообще-то, понимаешь, что тебе дали второй шанс? Ты осознаешь, что тебе надо закалить свою душу? Я все это время молча смотрел, но дальше так…

Я прожил в гостевой семье месяц. Видимо, Пурапуре совсем не нравилось, как я исполнял роль Макото Кобаяси.

В фразе «второй шанс» главное слово – «шанс»! В прошлой жизни моя душа совершила грех. Теперь, чтобы снова переродиться, она должна пройти закалку в земном мире, где этот грех был сделан. Для этого нужно мужество! Настойчивость! Упорство! Но ничего из этого – да еще и с восклицательным знаком в конце – у меня не было. Пурапура, конечно, ценил пыл, с которым я занимался рисованием, но кроме этого я думал только о Хироке Кувабаре. Даже в вопросе выбора старшей школы я пошел по самому легкому пути. Да, такое поведение закалкой не назовешь, а без закалки душа моя не окрепнет. Если бы она стала крепче, я смог бы вспомнить ту страшную ошибку, которую сделал в прошлой жизни. А теперь когда это вообще произойдет?

– Понятия не имею, когда это произойдет. Ты еще не забыл, почему ты здесь? Знаешь, не хотелось говорить, но я не думаю, что ты вообще достоин второго шанса. Завидую тем проводникам, кому достались активные и старательные души.

Прекратив отчитывать меня, Пурапура со вздохом уселся рядом.

– Ты все? – спросил я, но ответа не последовало. Похоже, все.

И тогда я пошел в отчаянную контратаку.

– Давай-ка я тоже тебе кое-что скажу. Я много думал о том, что я сделал в прошлой жизни. Наверное, что-то ужасное, раз уж попал в такую семью. Может, убил кого-то. Или обманул на крупную сумму. Или погубил несколько десятков человек из-за неосторожного обращения с огнем. Ты думаешь, мне весело, что ли? Настроение и так хуже некуда.

Я скрестил ноги и наклонился вперед, злобно смотря на Пурапуру.

– Во-первых, даже если я вспомню, какую ошибку совершил в прошлой жизни, смогу покинуть тело Макото Кобаяси и переродиться, не знаю… в теле Дзюна Комори или Сюна Коямы, нет никакой гарантии, что их жизнь будет лучше, чем у Макото. Я не верю, что меня вообще ждет хоть что-нибудь хорошее.

– Или в теле Айко Коикэ или Ёко Когавы, – серьезно вставил Пурапура. – Ты ведь не обязательно переродишься в мужчину.

– Дело в том, что, даже если я изменюсь, мир, где я появлюсь на свет, останется прежним. Те ужасы, которые случились со мной в прошлой жизни, могут случиться и в следующей. То, что произошло с Макото Кобаяси, произойдет и с Дзюном Комори, и с Айко Коикэ.

– Но условия одинаковы для всех. Никто не рождается на свет с гарантией безоблачной жизни.

– Как и в гостевой семье. Пока там не окажешься, не поймешь, повезло тебе с ней или нет. – Я сухо улыбнулся. – Да твой босс просто садист.

Поначалу я хотел лишь уязвить Пурапуру, но, пока я говорил, мне сделалось по-настоящему грустно. Снова родиться в незнакомой семье, выстраивать отношения с незнакомыми людьми в этом земном мире – все это наполнило меня страхом и тревогой, которых я ранее никогда не ощущал.

Действительно, что же у меня была за прошлая жизнь…

Я вдруг заметил, что Пурапура стоит рядом, положив руку мне на плечо. Взглянув на него, я безрадостно рассмеялся. Пурапура безрадостно рассмеялся в ответ и потянулся к столу за колодой карт.

– Что ж, до семи побед!

Да, в игре-то просто начать все заново.