Комната Макото. Стены цвета слоновой кости. Потолок в небольших пятнах. Белый свет флуоресцентных ламп.

Блики света на небесно-голубом ковре.

Южная стена и письменный стол в эркере. Я открывал ящики стола, но не видел ни малейшей подсказки. В первом – канцелярские принадлежности. Во втором – тетради. В третьем – игровая консоль и мусор. И порножурналы.

Маленький шкаф у восточной стены. Томики популярной манги и альбомы моих любимых художников. Словари, учебники, справочники. Тут и там – сказки с выцветшими обложками. Четыре толстых фотоальбома. Я достал самый крайний слева, пролистал страницы и увидел невинно улыбающегося Макото. Такой маленький и неожиданно милый. Он же еще не знал, что останется маленьким на всю жизнь.

Комод из некрашеного дерева в северо-восточном углу. В нем аккуратно отсортирована одежда. В верхнем ящике – поношенные будничные вещи. Чем ниже, тем одежда новее. В самом низу лежит красная рубашка с еще не оторванным ценником. Может, Макото хотел поменять образ, но боялся, что будет выглядеть слишком кричаще.

У северной стены – кровать. Под ней затаились ботинки с секретом. Одна из тех вещей, которые я никогда не надену, но и не выброшу. Может, в них есть подсказка?.. Вряд ли.

Открой глаза! Посмотри вокруг!

Но я ничего не видел. Никаких подсказок.

У западной стены ничего не было, только дверь, которая вела в коридор. В общем, так и не сомкнув глаз той ночью, я вышел из этой двери, чтобы встретить новый день. Я еще никогда не приветствовал бледный солнечный круг над горизонтом с таким нетерпением.

Осталось семнадцать часов.

Пока я, вялый от недосыпа, тащился вниз, с кухни донесся восхитительный аромат мисо-супа, и мать со словами «Доброе утро!» повернулась ко мне. В отличие от меня она выглядела свежо и безмятежно. Одной рукой она помешивала суп, а на другой то загибала, то разгибала указательный палец, повторяя «раз-два, раз-два».

– Смотри, я уже начала упражнения, чтобы потом выступать с марионетками.

Какая же бодрая женщина, и сколько энергии уходит зря… Я со скепсисом склонил голову вбок, а потом пошел в туалет.

Туалетные дела. Умыться. Переодеться. Позавтракать. Почистить зубы. Расчесать волосы. Все как обычно, только все эти действия я проделал с чуть большим вниманием. Я тщательно осмотрел все, от сиденья унитаза до щетинок на зубной щетке. Даже персиковое мыло. Даже горячую яичницу на завтрак. Даже состав мусса для волос, которым я на этот раз не злоупотреблял.

Ничего не понимаю. Подсказок нет.

Так ни с чем я вышел из дома и направился в школу.

Путь, который я проходил за двадцать минут, теперь занял полчаса. Пейзажи были привычными, однако сколько бы я на них ни смотрел, они такими и оставались. Пронзительный прохладный ветер и покрытое тяжелыми тучами небо быстро привели меня в отчаяние. И в школу я тоже пришел ни с чем.

Осталось пятнадцать часов.

Первым уроком была физкультура, и мы играли в футбол, который я терпеть не мог. Когда во время матча на меня надвигался кто-то устрашающе массивный, я невольно отступал…

– Кобаяси, дай же сдачи! – снова взъелся на меня Савада. – Чего ты убегаешь, как воришка?!

И вдруг в меня будто попали из базуки. Я содрогнулся. Земля, небо, весь мир вмиг развалились на части, и в голове ярко вспыхнула следующая сценка: вот я, в перчатках и маске, с мешком на спине неслышно крадусь по мансарде. Точно! Точно! Я уже был готов застучать кулаком по земле и закричать: «В прошлой жизни я был вором!»

Но нет, ничего такого не случилось. Матч закончился тем, что Савада наорал на меня. Как обычно.

Другие уроки прошли так же. Ничего особенного не случилось, и все, что я мог делать, – только самым скрупулезным образом изучать каждую минуту и каждую секунду этого дня, чтобы хоть как-то отвлечься.

Но подсказок не было, а уже настало время обеда.

– Чего ты, ну, странный такой? – взволнованно спросил Саотомэ, когда я после обеда утомленно привалился к окну. – Выглядишь ужасно. Устал?

– Не выспался. – Я посмотрел на него красными глазами.

– Ого, да ты переутомился. Всю ночь учился? – Саотомэ, кажется, понял все неправильно, но оно к лучшему. – Мне самому нужно постараться. Мы оба должны все сдать. Ну, будет совсем не смешно, если один из нас провалится.

Вспомнив о том, сколько щекотной радости и уверенности в себе придавали мне его слова, я вновь ощутил, как мне жалко покидать тело Макото. Вот бы пойти в туже школу с Саотомэ! Я даже растрогался.

Меня также волновал и вопрос Макото. Сможет ли он дружить с Саотомэ, если вернется в это тело? Получится ли у него сберечь дружбу, которую я завел с таким трудом? Я-то с радостью передал бы ему все дела, но, зная характер Макото, не испытывал особой уверенности в том, что он с этим справится.

Поэтому я решил заранее смягчить последствия:

– Саотомэ, слушай. Я вдруг могу стать прежним собой. Мрачным, молчаливым, труднодоступным… Ты только не уходи сразу, а, ну, понаблюдай за мной.

– Что? – Саотомэ, кажется, пришел в затруднение. – Ты, это… ты что, ну, собираешься?

– Не знаю… Но, знаешь, я не очень стабилен эмоционально, так что не знаю, что будет.

Когда я путано объяснил, в чем дело, Саотомэ озадаченно хмыкнул, уселся передо мной, уперев подбородок в спинку кресла, и задумался.

После того как дежурные унесли еду, в тихом классе оставались только мы вдвоем. Эту тишину подчеркивала суматоха, которая царила на спортплощадке за окном. На ней играли футбольные и баскетбольные команды. Бесчисленные мячи взлетали в небо, серое, как разбавленные чернила.

– В начальной школе, – послышался вдруг голос. Я повернулся и увидел, что Саотомэ тоже глядит в окно. – В начальной школе я мог подружиться, ну, почти с кем угодно, но был один мальчик, с которым никак не получалось. Мы учились в одной группе, и только с ним я не мог нормально поговорить. Когда мы оставались вдвоем, то оба молчали, и это было не очень приятно. Он, кажется, избегал оставаться со мной наедине, ну, и я подумал, что я ему не нравлюсь. Но как-то раз после уроков мы остались на площадке и оказалось, что мы очень похожи. Мы свободно болтали и много смеялись… И я так обрадовался! Я подумал, что вот, с завтрашнего дня мы подружимся. И потом на следующее утро я пришел в школу, а он опять стал мрачным и неразговорчивым.

Саотомэ сухо рассмеялся.

– И тогда я понял своей детской душой, что сегодня и завтра – совсем не одно и то же. Завтра – это ведь, знаешь, не продолжение сегодня.

Я молча кивнул. Скорее не из согласия, а из сочувствия.

– И если бы ты, Кобаяси, вдруг завтра стал бы прежним и, когда я подошел бы к тебе, ты отвернулся бы от меня, то я бы, ну, наверное, подумал, что вот опять оно произошло. Это другое завтра. И мне, наверное, было бы, ну, очень грустно. Но раз ты, – продолжил Саотомэ, – раз ты меня предупредил, я, ну, понаблюдаю.

Его лицо вдруг как-то подобрело, и я улыбнулся.

От избытка чувств я смог выдавить только обычное «спасибо».

Пять тысяч лет назад, пять тысяч лет вперед… Нет, как все же хорошо, что я познакомился с Саотомэ именно сейчас.

Конечно, пока я не вспомню ту ошибку, которую сделал в прошлой жизни, настоящий Макото не вернется в свое тело. А это значит, что все мои усилия наладить будущее общение с Саотомэ закончатся ничем.

По мере того как небо делалось все темнее, мое нетерпение росло. Сколько я ни пытался изучать свое окружение чуть ли не в микроскоп, я не нашел никакой подсказки на территории школы. И я не ожидал, что найду что-то и в доме Кобаяси, особенно после того, как я его столь тщательно обыскал.

Осталось чуть меньше девяти часов.

После уроков я прошерстил все школьное здание в поисках хотя бы малейшей подсказки, но только устал до смерти.

Опустевшая перед экзаменами школа была тиха, как кинотеатр после закрытия. Тишину прервал звук грома вдали. К нему добавился шелест дождя, но у меня не было времени волноваться о погоде – я бродил по школе, останавливался, потом озирался, и снова отправлялся бродить, и все время что-то искал.

Спортзал. Склад. Комната уборщика. Актовый зал. Аудиовизуальная комната. Радиорубка. Мужской туалет. Я по возможности проверил все что мог. Кабинет физики.

Кабинет труда. Лаборатория естествознания. Кабинет музыки. Все, пока не осталось единственное место.

Пусть я провел там мало времени, но воспоминаний осталось много. Кабинет рисования.

Где же еще быть подсказке, как не тут? Поэтому я, боясь сам не зная чего, оставил его напоследок.

Под вспышки молний в окнах коридора я шаг за шагом приближался к кабинету рисования. Дымчатый мрак в школе только усиливал волнение. Смогу ли я найти подсказку в кабинете, который служил убежищем для нас с Макото? Если у меня не получится, второго шанса не будет, и душа Макото не вернется в это тело.

Только я взялся за дверную ручку, как – бах! – рядом ударила молния.

Пол ушел у меня из-под ног, и тут же я услышал крик из темного кабинета рисования.

Кто там?

Я залетел внутрь, но сколько ни озирался, во тьме никого не видел. Включив свет, я сразу же заметил девочку, которая забралась под учительский стол.

От внезапного света она замигала, но, увидев меня, затаила дыхание.

– Кобаяси…

Это была Сёко.

– Ох, – вздрогнул я.

С того дня я впервые оказался с ней наедине.

– Поче… почему ты тут? – спросил я, заикаясь.

Сёко тихо ответила:

– Делаю наброски углем.

– Наброски?

– И тут вдруг гроза… – Она робко высунула голову из-под стола.

Наши взгляды встретились, но мы сразу же отвели глаза.

– Наброски, в такой тьме?

– Да, я хотела порисовать.

– Так включила бы свет и рисовала.

– Тогда меня увидят учителя и отругают, – безучастно сказала Сёко и отвернулась. Яркая вспышка на миг осветила ее профиль.

– А-а-а-а-а!

Сёко с криком забилась под кафедру. Гром стих, но на этот раз она не собиралась выглядывать наружу.

– Все хорошо?

Я не знал, что делать, так что мне ничего не оставалось, как подойти к кафедре.

– Иди домой, раз тебе так страшно. Ты же все равно не сможешь рисовать. Я могу тебя проводить, если хочешь.

Конечно, я был так добр к Сёко оттого, что ощущал вину перед ней, но, кажется, она затаила на меня обиду и молчала, не поворачиваясь ко мне.

– Прости за тот день. Ну… на меня иногда находит. Я больше так не буду. Не переживай.

Но даже после моих извинений из-под кафедры доносилось только дыхание Сёко. Она упрямилась.

– Пойдем уже.

Тишина.

– Ты так и будешь тут сидеть?

Тишина.

– Гроза еще не кончилась.

Тишина.

– Через тридцать секунд снова молния ударит.

Тишина.

Прошло тридцать секунд.

И тут я разозлился.

– Да чтобы тебя этой молнией пришибло!

Выкрикнув это совсем по-детски, я резко развернулся и, забыв обо всем, быстрой походкой направился к выходу. С ней у меня ничего не получалось. Даже нахождение в одной комнате вместе с Сёко сводило меня с ума.

– Знаешь… – сказала Сёко, когда я уже почти вышел из кабинета. – Я никогда и не думала, что ты Маленький принц или еще кто, Кобаяси!

Ее голос звучал очень отчетливо. Когда я обернулся, она стояла перед кафедрой, выпрямившись.

– Я никогда не считала тебя красивым или еще каким, Кобаяси!

Почему-то сердце мое забилось, когда я увидел, что она походила на разъяренного взъерошенного щеночка.

– И никакой ты не принц. Ты плебей. Ты жалкий, я всегда это знала. Я всегда видела, когда ты грустный. И с самого первого класса тебя дразнили, помнишь? Я всегда наблюдала за тобой. Я знаю. Ведь надо мной в соседнем классе тоже издевались.

Дождь лил с такой силой, что Сёко еле было слышно. Я подошел поближе, чтобы разобрать, что она говорит.

– Когда я пошла в эту школу, то всегда была в стороне. Все было совершенно не так, как в начальной. Одноклассники вели себя как взрослые со странными претензиями. Мне было трудно поладить с новыми друзьями. Они говорили, что я медленная, что я отстаю. Что стоит мне подойти, как у них портится настроение. Я спрашивала, что не так, а они говорили, чтобы я отстала. Чтобы не прикидывалась милой. Меня избегали, прятали мою сменку, но я держалась и не плакала… В это время за тобой тоже гонялись по коридору, Кобаяси. Тебя окружали толпой, испытывали на тебе боевые приемы, стягивали с тебя штаны. Ты был отличной игрушкой для них. Как я могла не думать, что ты жалкий?

Сёко рассмеялась, но потом ее лицо исказилось.

– Но… Но ты, Кобаяси, тоже не плакал, и я думала, что мы похожи.

Я отвел глаза. Мне вдруг стало больно смотреть на Сёко, которая всегда, казалось, была готова расплакаться, но никогда не плакала.

– Ты не только не плакал, Кобаяси, тебе было совсем все равно. Ты совершенно безразлично, тихо и спокойно терпел. Как растение, которое ждет конца бури. Я ломала голову, как можно быть таким. Я думала, что в тебе что-то есть, и поэтому отметила тебя. И как-то раз я проследила за тобой и увидела, что после уроков ты идешь в кабинет рисования. – Сёко опустила глаза, словно погрузилась в воспоминания. – Когда я увидела, что ты рисуешь, я все поняла. У тебя, Кобаяси, есть собственный мир. Очень глубокий и такой прозрачный, и тебе там ничего не угрожает. Я так завидовала. И я так хотела себе такой же мир, что тоже записалась.

– В кружок рисования?

– Да. Я хотела быть как ты, Кобаяси. Я искала мир, где я могла бы стоять рядом с тобой, смотреть, как ты рисуешь, и повторять за тобой… И где мне бы ничего не угрожало, пока я там. Но потом оказалось, что я совсем не умею рисовать и никакого мира нет. – Сёко быстро улыбнулась. – Но рисование все равно меня успокаивало. В дни, когда случалось что-то плохое, я приходила сюда после уроков, чтобы расслабиться. И после этого у меня появлялись силы идти в школу на следующий день.

Небо озарилось вспышкой. Порыв ветра пронесся по кабинету рисования, и гипсовые модели закачались. Но Сёко больше не кричала. Она твердо стояла на ногах и продолжала рассказывать:

– Я так была рада, что в девятом классе стала учиться вместе с Кобаяси. Правда, может, я его слишком идеализировала. Я часто напридумываю себе что-то. Но все равно Кобаяси особенный. У него собственный, не похожий ни на что мир. И для меня, которая еле может удержаться здесь, его холсты были окнами в тот мир. Но однажды Кобаяси…

– Пришел в школу после долгого отсутствия и совершенно изменился, – неловко проговорил я, и Сёко горько улыбнулась.

– Я очень удивилась. Тебя долго не было в школе, а когда ты вернулся, то вдруг стал частью этого мира. Тот мир внутри тебя, Кобаяси, совсем исчез, и ты стал совсем обычным, как остальные мальчишки. Я расстроилась, потом пришла в ужас, и мне стало по-настоящему одиноко.

– Извини…

Я теперь раскаивался за те гадости, которые ей наговорил. Сёко вовсе не представляла себе идеального Макото. Для нее он был проводником, который помогал сделать эту невыносимую реальность чуть-чуть легче.

И мне вдруг стало стыдно оттого, что я обращал внимание только на боль Макото и совершенно забыл, что другим тоже может быть больно.

Ведь не только Макото.

Не только Сёко.

Не только Хирока.

Каждому в этом ужасном мире по-своему больно.

Я приуныл.

– Но это уже не важно. – В голосе Сёко вдруг послышалась неожиданная радость. – Ведь я поняла. Я думала о том, что ты мне сказал тогда, и теперь поняла.

– Что ты поняла?

– Ты не изменился, Кобаяси. Ты просто всегда таким и был, и вот вернулся к себе старому.

– Старому?

– Угу. Ты, Кобаяси, был мальчиком из этого мира. Простым, таким, как все. Но потом и я, и другие заперли тебя в том особом мире… Может, и тебе самому было там проще. А потом что-то случилось, и ты вернулся в этот мир. Ты снова стал таким же, как и был.

Она вдруг вскинула голову и торжественно добавила:

– Поздравляю, Макото Кобаяси.

И тут…

И тут меня охватило странное чувство, будто я долгое время неправильно застегивал пуговицы и, наконец, это заметил. Что-то во мне всколыхнулось. В словах Сёко таилось что-то очень важное.

– Прежний Кобаяси, как по мне, был хорош, но и новый тоже неплох. У тебя теперь острый язык, и ты стал злее, но зато сейчас с тобой проще разговаривать, и ты будто ожил, – сказала Сёко и посмотрела в потолок. – И к тому же я теперь знаю: ты, Кобаяси, хоть и изменился, но внутри остался совершенно таким же. Я хотела, чтобы ты был старым, удобным Кобаяси, но на самом деле я знаю, что тот Кобаяси и этот – они не отличаются, они совершенно одинаковые.

– Как ты узнала? – Мое сердце вдруг забилось быстрее. – Как ты это поняла?

– По твоей картине.

– Картине?

– Да, твоя картина. Как ты используешь цвет. Как ты наносишь мазки кистью, как ты смотришь на холст. Ты делаешь это, как Макото Кобаяси, – сказала Сёко.

И в этот миг…

Все вокруг заблестело.

Я медленно поднял голову и оглядел всю комнату свежим взглядом.

Стены цвета яичной скорлупы, теплого даже зимой. Бежевые полки в задней стороне класса. Шторы цвета индиго. Темно-зеленая доска впереди. Мольберты серебристого цвета. Белоснежные гипсовые модели. Каштановый берет, оставленный кем-то на голове одной из них. Заляпанный разноцветными пятнами краски пол. Белый блеск флуоресцентных ламп под запыленными кожухами. Темные волосы Сёко, которые отражали этот блеск. Везде были подсказки – да, везде было полно подсказок.

Не в силах поверить, я снова посмотрел на Сёко.

На ее щеках были следы сажи от угля, которым она делала наброски. Я вытянул руку и аккуратно стер их. Она тут же вздрогнула и съежилась. Мне так захотелось обнять ее, но я сдержался.

Малявка, которую не замечал Макото Кобаяси.

Эта малявка его и спасла…

– Постой, – сказал я, схватив ее за плечо. – Я скоро вернусь, только погоди.

– Ты куда?

– Неважно, только подожди. Я провожу тебя.

– Ладно…

– Да, да, только жди.

Кажется, Сёко что-то заподозрила, но я уже выбежал из кабинета рисования и помчался вперед. Я взбежал по мрачной лестнице в поиске совершенно пустынного места. Возбуждение переполняло меня, и только когда я открыл дверь с лестничной площадки на крышу, понял, что дождь уже ослабел. Гром и молнии прекратились.

А вспышки мерцали в моей голове.