Со следующего понедельника я снова пошел в школу.

Простуда уже прошла, но на лице еще остались синяки, а из-за того, что мои новые модные кроссовки украли, пришлось надеть старые кроссовки Макото. Настроение мое было хуже некуда, примерно как два месяца назад, когда Пурапура впервые проводил меня в школу.

Однако на этот раз, к моему удивлению, одноклассники отреагировали на мое возвращение немного иначе. В отличие от того первого дня в школе, когда ко мне никто не подходил, теперь я услышал несколько «Давно не виделись!» и «Уже поправился?». Хотя некоторые все еще глазели на меня, как на беременного инопланетянина, но, оглядев класс, я увидел, что любопытных взглядов стало куда меньше. Наверное, первой причиной такой перемены стало то, что они ко мне привыкли и утратили интерес.

А вторую причину раскрыл одноклассник Саотомэ.

– С тобой, ну, понимаешь, сейчас проще. Раньше, ну, ты весь из себя такой был: «Я тут не с вами», а теперь ты как-то проще кажешься.

А все потому, что я был не настоящим Макото Кобаяси, а его версией с ограниченным сроком годности, но, конечно, этого я Саотомэ не сказал.

Саотомэ – тот одноклассник, который раньше подходил ко мне спросить, сколько стоили мои кроссовки. Среди учеников девятого «А» класса он был самым дружелюбным и общительным (ну, за исключением Сёко, конечно).

Его отросшие вьющиеся волосы были приглажены сзади, что не делало его более привлекательным, зато изящная фамилия – буквально «Девушка, которая высаживает рис» – выделяла его в моих глазах.

В этот понедельник Саотомэ специально подошел к моему месту и сказал:

– Слышал, ну, у тебя кроссовки украли.

– Угу. Вот отстой. Они мне так нравились!

– Еще бы! Такие дорогие. Паршиво… Ненавижу эти школьные банды.

– Да… Я тоже.

– Прячутся за чужими спинами, а ты попробуй-ка выйди один на один.

– Ага. Хотя один на один я бы тоже проиграл.

В разговоре наступила пауза.

– А ты знаешь обувной магазин у станции? «Гомэн соро»?[4]– Глаза Саотомэ вдруг заблестели, будто он делился секретом, где скрыто сокровище.

– «Гомэн соро»? Не слышал.

– Про него вообще никто не знает. Но там за две тысячи можно купить кроссовки, которые в других местах продают за восемь.

– Правда?

Действительно дешево. Думаю, я бы смог купить там обувь, даже несмотря на то, что изрядно опустошил счет Макото.

– Хочешь, сходим туда?

Я согласился.

На следующий день после школы мы поехали туда на автобусе.

Магазин находился в узком переулке, который отходил от главной улицы. Несмотря на его крошечные размеры, выбор кроссовок там был большой, и внутри толпились школьники и студенты.

– Будешь заходить, скажи «гомэн соро»! – предупредил меня Саотомэ.

Я так и сделал, и все расхохотались.

Ценники на обувь в этом магазине и правда были ниже, чем в других местах. После долгих размышлений я выбрал белые кроссовки с зеленой полосой за две тысячи сто восемьдесят иен. До этого они стоили пять тысяч шестьсот. Конечно, они уступали прошлым кроссовкам за двадцать восемь тысяч, но Саотомэ заверил меня, что на расстоянии пяти метров они выглядят точь-в-точь как брендовые, а кроме того, и подошва у них была на добрый сантиметр толще, чем у других моделей.

– Так вот как ты обувь выбираешь? Там же всего сантиметр! – рассмеялся продавец-дылда, но Саотомэ не поддержал его. Он понял, как этот сантиметр был важен для меня.

На обратном пути я отблагодарил Саотомэ жареной курицей из минимаркета, а он в ответ угостил меня пирожками на пару с мясом, и к вечеру мы вернулись домой сытые и довольные.

– Саотомэ, тебе лучше разделить волосы пробором при помощи мусса, – посоветовал ему я.

Тот не остался в долгу и дружелюбно ответил:

– Знаешь, давно хотел спросить: тебе не кажется, что у тебя на челке как-то многовато мусса?

Так началась наша дружба. Конечно, мы сколько угодно могли укладывать волосы так и сяк, но в рейтинге популярности одноклассников мы оба стояли невысоко. Несмотря на это, я больше не чувствовал себя жалким: не сидел один в обеденный перерыв и не ходил в одиночку из кабинета в кабинет. Теперь рядом был сосед, и каждый раз, когда я к нему поворачивался, мне было так радостно, как никогда прежде.

Но еще больше меня радовало то, что успехи Саотомэ в учебе почти не отличались от моих. Как и Макото, который находил утешение в кружке по рисованию, Саотомэ вплоть до летних каникул каждый день ходил в кружок по настольному теннису и не посещал подготовительную школу. Родители сказали ему: «Чтобы не тратить деньги зря, пойдешь в государственную школу». Видимо, у них денег было больше, чем у родителей Макото, раз они не хотели тратить их зря, а не говорили, что их нет совсем, но обе семьи одинаково рассчитывали на то, что мы поступим в государственную школу.

В общем, так случилось, что мы стали учиться вместе. После школы мы либо вдвоем сидели в библиотеке, либо я приходил в гости к Саотомэ. Теперь мы каждый день готовились к экзаменам в государственную школу по-настоящему.

До них оставалось три месяца.

Иногда мне казалось, что время подготовки к экзаменам было упущено безвозвратно. Может, так оно и было на самом деле, может, нет, однако в моем случае, то есть в случае Макото Кобаяси, упущено было все, совсем все. Ни конца ни края упущенным вещам видно не было.

Возможно, думал я, что не только для Макото, но и для других людей в этом мире слишком многое было упущено и слишком многое уже никак не вернуть и не исправить.

Кроссовки.

Измена матери.

Тело Хироки.

Мечты Сёко.

Моя прошлая жизнь.

– Родиться бы пять тысяч лет назад, – как-то раз сказал Саотомэ, когда мы учили историю, – делать инструменты из камней, строить дома и поедать еще теплые сердца животных, которых мы только что поймали… Да, я хотел бы оставить след в то время…

И я его прекрасно понимал.

В школе мне стало проще, а вот в гостевой семье все шло так же плохо. Письмо от матери никак не повлияло на наши отношения, отец все так же работал сверхурочно и дома появлялся редко, да вдобавок еще и Мицуру вместо обычного бойкота принялся надо мной издеваться.

Недели через две после того, как я избавился от простуды, Мицуру с саркастическим выражением лица заглянул ко мне в комнату:

– За ум наконец-то взялся?

– Не входи без стука. – Я посмотрел на дверь, думая, что это Пурапура, но, увидев ухмылку Мицуру, сразу отвернулся.

– Ого… Да ты и правда учишься, – сказал Мицуру и, не обращая внимания на мой протест, продолжил: – Круто… Можно сфоткать? Небывалое зрелище.

– Да делай что хочешь.

– Вот кретин. Не нужны мне твои фотографии. С тобой вообще все в порядке? Я слышал, твоя школьная характеристика хуже некуда. Разве уже не поздно что-то делать?

– На девяносто процентов точно поздно, – спокойно ответил я Мицуру, который никак от меня не отставал. – Но дело не в этом.

– Ав чем?

– Тебя не касается.

– Как обычно, держишь все в себе. Всегда такой упрямый. Как кабан, который несется вперед и никак не может остановиться. У тебя правда свет до трех или четырех ночи горит?

Это была правда, но я не ответил. Меня занимали совершенно другие мысли.

Почему-то давно я не видел Пурапуру…

– Мне-то наплевать, а вот мама тревожится о твоем свинском поведении. Ей кажется, что ты тронулся, потому что тебя попросили поступить в государственную школу. Ты болван. Взялся за то, чего раньше не делал, а потому не знаешь меры и впадаешь в крайности. Успокойся уже. И не порти атмосферу в доме своей кислой рожей.

Не обращая на него внимания, я перелистывал тетрадку с примерами, как Мицуру вдруг продолжил:

– И кстати, будь подобрее к маме. Ты и так ее страшно задираешь. Она очень расстроена.

– Нет, я не могу.

– Почему?

– Но и доставать ее я не буду. Если не попаду в государственную школу, в частную не пойду, пропущу год.

– Вот балда. Кто сейчас пропускает год в школе?

Это действительно звучало глупо. Но я был настроен серьезно.

– Ну и ладно, я вообще старомодная душа.

– Чего?

– Мне никогда не нравилась современная эпоха.

– Ха-ха. А какая эпоха тебе бы понравилась?

– Неолит. Дзёмон[5].

– Вот куда забрался. – Мицуру вдруг прыснул. – Душа эпохи Дзёмон, которая рыдает из-за украденных кроссовок за двадцать восемь тысяч иен! Идиот!

– За… заткнись! Люди эпохи Дзёмон тоже расстроились бы, если воры украли бы их глиняные фигурки. Так и модные бренды – это наши драгоценные фигурки!

– Эти фигурки появились позднее, в эпоху Ямато[6]. Лучше б ты умер, а потом уже переродился.

– Это ты умрешь!

Я швырнул в Мицуру тетрадку, но тот отмахнулся от нее и с хохотом ушел, а потом рассказал родителям о моем желании пропустить учебный год.

На следующее утро мать в слезах принялась умолять меня:

– Макото, послушай, забудь о том, что мы говорили. Мы отыщем деньги, только, пожалуйста, поступай в частную школу, как ты и хотел.

Однако я уже не мог на это согласиться. Мне не хотелось постоянно менять планы, да и к тому же у меня был свой расчет.

Пурапура сказал, что в гостевой семье я пробуду примерно год. Прошло уже три месяца. До начала старшей школы оставалось четыре. Получается, что, куда бы я ни поступил, учиться там мне придется всего пять месяцев. Платить огромные деньги за поступление в частную школу было просто глупо.

Причины мои были абсолютно резонны, но, к сожалению, я не мог объяснить их кому-то еще. Ведь скажи я – Макото, – что мне осталось жить девять месяцев, никто бы не поверил. Поэтому иного пути, кроме как прилежно учиться и готовиться к экзаменам в государственную школу, не оставалось.

И я прилежно учился.

Учеба, конечно, была скучной, но, в отличие от бега на длинные дистанции или футбола, совсем несложной. И хотя на мне сказывался недосып, он ни в какое сравнение не шел с болью от нападения в парке.

Тяжелее всего оказалось бросить любимое рисование. И дело было не только в учебе. Я не появлялся в кружке, чтобы не столкнуться там с Хирокой или Сёко.

Меня все еще влекла к себе Хирока, и я не то чтобы не хотел с ней видеться, но я не знал, как к ней подойти. От мысли, что каждым своим движением она будто манипулирует мной, я каменел. Впрочем, я больше не испытывал ни волнения, ни трепета, даже когда случайно видел ее в школе, и надеялся, что все постепенно утихнет.

С другой стороны, Сёко училась со мной в одном классе, и с того дня между нами установились неловкие отношения. Сёко, которая раньше постоянно преследовала меня, теперь боялась ко мне приближаться (что естественно) и отводила взгляд. Кажется, она любила идеализированного, выдуманного Макото Кобаяси. Мне было стыдно за то, что я разрушил ее мечты, и по возможности я старался не смотреть на нее.

Так и не закончив голубую картину, я отдалился от мира рисования и оказался в мире подготовки к вступительным экзаменам.

Однако жизнь в этом мире оказалась куда унылее, чем я думал. Блеклые дни, наполненные иероглифами и примерами, вытягивали весь цвет из моей жизни и делали ее совершенно пустой.

Может быть, из-за этой унылой и тягостной жизни я не смог отказаться от предложения отца, которое прозвучало где-то в начале декабря:

– В это воскресенье у меня наконец-то будет выходной. Не хочешь сходить на рыбалку, Макото? Если тебе не интересно ловить рыбу, можешь порисовать.

Слово «порисовать» вызвало у меня живую реакцию. Отец продолжил:

– Я знаю тихое место, вода там чистая. Воздух ясный, вид великолепный, и я уверен, что ты нарисуешь красивый пейзаж.

Мне давно уже хотелось попробовать себя в пейзажах, поэтому отцовское предложение выглядело заманчиво.

– Но у меня же экзамены! – Я решил проявить характер и отказался.

– Смена обстановки не повредит. Говорят же: «Чтобы лучше шло дело, пусть отдыхают голова и тело». Давай съездим. На машине недалеко, прокатимся заодно. Зимой воздух чистый, свежий. Решено – выезжаем в воскресенье утром!

Я так и не ответил определенно, но, кажется, решение уже было принято за меня. Вот так легко меня заманили в ловушку. Я даже не успел занять оборону. Без особого удовлетворения я вышел из дома и поплелся в школу.

На обратном пути я сгреб остатки накоплений и купил скетчбук.