Утром в четверг все привычные домашние заботы отошли на второй план, вытесненные предстоящим приездом Гюльназ и Хуши. Джон, повар семейства Мистри, готовил дюжину блюд, в чем ему помогал юный Наин – у того покраснели глаза, столько ему пришлось нарезать лука. Гита скребла и драила, ей помогала еще одна служанка, специально нанятая несколько дней назад. Мать Первин Камелия ходила по саду, срезая розы для праздничных композиций.

Ни Первин, ни Джамшеджи, ни Растом в этот день не пошли на работу. Растом надел самый лучший костюм и теперь следил, как Арман намывает «Даймлер» – на нем предстояло ехать в лечебницу за Гюльназ и Хуши. К их возвращению должны были прибыть родители Гюльназ, а также жрец, которому предстояло благословить мать и младенца.

Посреди всех этих сложных приготовлений никто не заметил, что Первин после завтрака тихонько ушла к себе. Она мирно сидела в спальне и читала книгу Маргарет Сэнгер. С изумлением выяснила, что избыточное число беременностей является проблемой и в Америке, а вот в Голландии уже сорок лет женщины могут принимать таблетки, которые Сэнгер называла «контрацептивами». Первин с головой ушла в чтение и сообразила, сколько времени успело пролететь, только когда большие напольные часы пробили полдень.

Первин положила книгу на прикроватный столик, вышла в коридор и посмотрела на улицу. Перед дуплексом стояли их собственный черный «Даймлер» и большой, выкрашенный под заказ в зеленый цвет лимузин «Пежо», принадлежавший Бэнкерам.

Первин расправила парадное гара-сари[30] из голубого шелкового атласа с ручной вышивкой – розовыми цветочками, зелеными лозами и бирюзовыми попугаями – и спустилась.

– Давно все началось? – спросила она, засунув голову в кухню.

Джон, который склонился над столом и раскатывал ротли, поднял глаза:

– Полчаса назад. Ваши родные, родители Гюльназ и жрец пьют чай. Гюльназ-мемсагиб и новорожденная на другой половине, принимают ритуальную ванну.

Первин поспешно прошла через главный вход на половину Растома и Гюльназ. Аромат свежих роз долетал из серебряной вазы, стоявшей на нарядном резном столике в прихожей. Она услышала, что из комнаты, которую Гюльназ любила именовать будуаром, долетает вежливая болтовня. Это заграничное слово хорошо подходило роскошному интерьеру в светло-зеленых тонах, уставленному модной эдвардианской мебелью.

Первин мимоходом улыбнулась родным, а потом поприветствовала пожилого жреца и родителей Гюльназ, Хоми и Таджбану Бэнкер. Села на стул рядом с диваном, где расположились ее родители.

– Гюльназ все еще принимает священную ванну, – прошептала Таджбану – у нее, как и у Гюльназ, были тонкие черты лица и светлая кожа, хотя возраст наградил ее лишним весом и вторым подбородком. – Она пожелала остаться одна. Странно, не так ли?

Первин бы тоже не захотела принимать ванну при других, но вслух этого не сказала. Вместо этого спросила шепотом:

– А Хуши тоже она будет купать?

– Нет. Омовение Хуши она поручила нам с твоей мамой. – Таджбану с улыбкой повернулась к Камелии: – Гюльназ очень переживала, а нам нетрудно, правда?

Первин обвела взглядом безупречно убранный «будуар».

– А где Хуши?

– Крепко спит на веранде! – доложил Хоми Бэнкер, симпатичный пожилой мужчина, выглядевший особенно сухопарым рядом с округлой женой.

Первин смутило, что они не раздумывая оставили ребенка одного, однако переспросить она постеснялась, поэтому, тихонько извинившись, вышла из комнаты.

Хуши лежала в колыбельке, одетая в пышное белое платьице. Гюльназ и Камелия долго не могли сойтись в том, как должен выглядеть джори-пори – набор одежды для младенца. В результате решили его заказать в Пестонджи-Хаусе, расположенном в Форте магазине, где портнихами работали вдовы-парсийки. Магазин обеспечивал и качество, и соблюдение традиций.

Первин нагнулась над девочкой, разглядывая, как она при каждом выдохе раздувает крошечные ноздри. Глаза Хуши были закрыты, и Первин увидела крошечные реснички, такие же густые и черные, как и у нее самой. Она осторожно вытянула руку и отогнала муху, которая ползла по голове ребенка.

– Мемсагиб?

Услышав тихий неуверенный голос, Первин обернулась и увидела девушку в тускло-бежевом хлопковом сари со стопкой подгузников в руках.

– Я Первин, тетя ребенка. – Произнеся последние слова, Первин ощутила, как странно они звучат. Ей казалось, что она еще не достигла тех лет, когда ее можно будет называть тетушкой – молодые люди так обращались к более зрелым женщинам. И тем не менее перед нею лежала ее собственная племянница.

– Я только на минуточку отошла!

– Конечно-конечно, – поспешила успокоить айю Первин, поняв, что она боится нагоняя за то, что оставила ребенка. Потом Первин снова повернулась к Хуши, встала у колыбельки на колени, протянула руки. Может, на сей раз племянница позволит взять себя на ручки? Но стоило Первин подсунуть ладони под крошечные плечики девочки, та захныкала. Первин не сдалась и вынула малышку из колыбели. Потом посмотрела на айю:

– Как вас зовут?

– Лакшми, – ответила девушка, тревожно переводя взгляд с Первин на ребенка. – Это моя работа, Первин-мемсагиб. Я прошу вас.

– Вы из агентства? – Первин прикинула, что на вид Лакшми не больше пятнадцати.

Лакшми помотала головой и ответила:

– Я раньше работала в семействе Ковасджи. Бабушка вашей девочки с ними знакома.

– Боже! Что ты с ней делаешь?!

Первин обернулась и увидела, что на веранду вышла Гюльназ. Только что из ванны, пряди мокрых волос выбились из-под матхабаны[31], повязанной вокруг головы. На ней было новое изумительное сари из бледно-розового шелкового шифона с тонкой, вышитой гладью каймой из цветов и гранатов.

– С возвращением, – откликнулась Первин, надеясь, что Гюльназ наконец-то отреагирует на ее записку с извинениями. – Вот, учусь держать Хуши. Думаю, дома ей будет лучше, чем в лечебнице…

– Прекрати! Ты ей синяков на головку наставишь! – прервала Гюльназ и бросилась к ним, протянув руки к Хуши. Первин не сразу поняла, что Гюльназ не пытается по-другому расположить ее руки, а хочет вообще забрать дочку. Внутри всплеснулась обида, но, когда Гюльназ дернула малышку на себя, Первин отпустила.

В этот краткий миг девочка выскользнула из рук у обеих и полетела на каменный пол веранды.

Лакшми заверещала, а Гюльназ метнулась вперед – Хуши упала лицом вниз к матери на колени.

Сердце у Первин громко стучало, а Гюльназ осматривала головку, шейку и ручки кричащей девочки. Положив Хуши обратно в колыбель, Гюльназ выпалила:

– Негодяйка! Ты уронила мою дочь. Ты правда так сильно ее ненавидишь?

Слезы навернулись Первин на глаза, она попыталась их удержать. С трудом выдавила:

– Вовсе я ее не ненавижу. Просто решила подержать, потому что хотела… поближе с ней познакомиться.

Первин умолкла, а Гюльназ бросила на нее уничижительный взгляд:

– Зачем ты вообще здесь?

– Не пошла на работу, чтобы с вами обеими поздороваться. – Пытаясь доказать свою полезность, она добавила: – А вчера съездила в Бхатия-Хаус. Попробовала передать Уме твои деньги, но она не взяла.

– Почему? – Гюльназ сморщила нос. – Чего ты ей обо мне наговорила?

– Мы о тебе вообще не говорили! Лорд Дварканатх отказался жертвовать земельный участок. Я тебе потом подробнее расскажу, это сложная история… – Первин осеклась, увидев, что к ним из дома несется Таджбану Бэнкер.

– Доченька! Пора в дом, нужно поблагодарить жреца за визит.

Гюльназ осторожно взяла Хуши на руки, та закряхтела. Устроившись у матери на руках, Хуши повернулась так, чтобы взгляд ее блестящих глазенок сосредоточился на Первин. Ротик скривился, а потом раскрылся в крике.

– Уа-а-а-а!

– Ой, мамочки, – вздохнула Первин, густо краснея; малышка продолжала кричать, не отводя от нее глаз.

– Хуши сердится на Первин за то, что она ее уронила, – с укором произнесла Гюльназ. – Слава богу, я ее поймала.

– Она упала? Мери Май![32] – воскликнула Таджбану, наклоняясь к девочке. – Внученька моя ненаглядная!

– Я очень сожалею, – сказала Первин, рассудив, что, если не взять вину на себя, дело кончится неприятными препирательствами.

– Нужно быть аккуратнее. – Снова нахмурившись, Таджбану пошарила в сумочке, прикрепленной к сари на талии. Вынула палочку сурьмы и аккуратно нарисовала у Хуши на щеке большое круглое пятно.

– Мама, ее же еще не благословили! – воспротивилась Гюльназ.

– Сглаз – он повсюду, – рассудила Таджбану.

Щеки у Первин запылали сильнее прежнего – она поняла, что это упрек в ее адрес. Лакшми тоже, видимо, перепугалась, сделала шаг назад и натолкнулась на Гюльназ – та упала на стоявшее рядом кресло.

– Ты, поосторожнее! – рявкнула Гюльназ.

– Простите меня, простите, мемсагиб! – Взгляд Лакшми перелетал с Гюльназ на Таджбану Бэнкер.

– Нужно возвращаться в дом. – Таджбану положила ладонь на спину Гюльназ.

Поскольку Первин Таджбану больше не сказала ни слова, та отправилась в свою половину дуплекса. Все еще не отойдя от потрясения, она села на свой всегдашний стул у длинного стола, уже накрытого к обеду. Разглядывая фамильный минтоновский фарфор, хрусталь и тяжелые серебряные приборы, она думала между делом, как все это будет выглядеть в глазах Таджбану Бэнкер. Та может счесть, что стол накрыт слишком старомодно или слишком вычурно. Хоми Бэнкер был основателем банка «Маджестик», и все знали, что они с Таджбану не скупятся, приобретая моднейшую одежду, машины и мебель.

Через десять минут жрец отбыл, и Первин услышала перестук шагов в прихожей – явились все участники церемонии, кроме Гюльназ и Хуши.

– Она кормит, – пояснила Камелия, садясь рядом с Первин – и будто оберегая. Первин решила, что матери уже пересказали, что она едва не покалечила Хуши.

Лакшми принесла с веранды колыбель, поставила ее возле стульев, где предстояло сидеть Растому и Гюльназ. Слуги начали выносить еду. Через двадцать минут к родственникам присоединились Гюльназ и Хуши.

Положив Хуши в колыбельку, Гюльназ окинула стол довольным взглядом:

– Ах, как я по всему этому скучала – сорок дней одна безвкусная больничная пища!

– А я так скучал по тебе! – подхватил Растом, беря правую руку жены и целуя. Гюльназ улыбнулась в ответ, а Первин почувствовала всплеск невольной досады.

Джон превзошел самого себя – на столе стояли бараньи котлетки, лещ на пару в банановых листьях, куриное пулао, маринованные креветки, рубленая говядина с наструганным соломкой картофелем, обжаренные баклажаны, яичное карри, пури и ротли, запеченный сливочный крем, а еще райта[33], дал и всевозможные соления. Все многословно и посмеиваясь обсуждали полезную, но невкусную еду, которой Гюльназ вынуждена была питаться в лечебнице, сравнивали ассортимент с теми временами, когда в 1897 и 1898 годах там же находились Таджбану и Камелия, после рождения Гюльназ и Первин.

– У вас, как мне кажется, лучший повар на всю округу. Остерегайтесь, Таджбану может его переманить! – пошутил Хоми Бэнкер, пощелкивая пальцами левой руки.

Таджбану Бэнкер бросила многозначительный взгляд на Растома.

– Надеюсь, еда и в будни соответствует тем же стандартам. В первые месяцы Гюльназ, разумеется, не сможет сама готовить.

– Я ей буду помогать. Гюльназ замечательная кулинарка, но я уверена, что никто не заставит ее выбиваться из сил, – заверила сватью Камелия.

– Не волнуйся, любимая, – прошептал Растом, погладив Гюльназ по предплечью.

– И не забывайте: айя должна ежедневно смазывать лицо малышки пастой из куркумы. Еще не хватало, чтобы у нее кожа потемнела. – Миссис Бэнкер как бы между делом взглянула на Растома – он был гораздо смуглее Гюльназ.

Это оказалось последней каплей.

Пока ее брат пытался изобразить в ответ вежливую улыбку, Первин встала:

– Простите, вынуждена вас покинуть.

– Куда ты? – добродушно поинтересовался мистер Бэнкер. – Куда можно уйти без десерта?

– В полицейский участок Гамдеви.

– В полицейский участок? – Гюльназ зыркнула на Первин. – Этого не хватало!

Первин пожала плечами:

– Я должна забрать залог одного нашего клиента.

– Ах да! Как хорошо, что ты вспомнила! Ступай. – Голос Джамшеджи придал Первин уверенности.

Она тихонько попрощалась и выскользнула из столовой. Захватила в спальне свой портфель и зашагала к «Даймлеру»: Арман дремал на переднем сиденье.

– Простите, что разбудила. – Первин осторожно похлопала его по плечу. – Но мне нужно в город.

– Разумеется, Первин-баи. – Арман с некоторым трудом выпрямился. – Я думал, обед еще не закончился.

– Не закончился, но я там никому не нужна! Едем в Гамдеви.