– Обе хозяйки заняты. Я не могу вас впустить.

Голос Ошади был таким же твердо-крахмальным, как и ее белое хлопковое сари. Она смерила Первин взглядом, хотя обычно так полагалось поступать гостье, а не служанке.

– Ума-бхабху нужна мне всего на минутку! – попыталась переубедить ее Первин. – Может, вы помните, я на прошлой неделе была у вас на чаепитии? Вы поразили меня тем, как быстро пришли на помощь, когда Ишан и Сунанда получили ожоги.

Вид у Ошади был по-прежнему недоверчивый, однако она, сделав шаг назад, жестом пригласила Первин следовать за собой. Первин сняла сандалии и почувствовала под ногами освежающий холодок мрамора. Через высокую, изукрашенную богатой резьбой дверь они прошли в просторную гостиную с большими окнами, прикрытыми ставнями от солнца. Ума сидела, положив ногу на ногу, на деревянных качелях, она подняла глаза от книги, что лежала раскрытой у нее на коленях. Напротив традиционных для Индии качелей стояли обитые тканью стулья в стиле Регентства и викторианский поставец из красного дерева со стеклянными дверцами – в нем красовалась целая коллекция бутылок со спиртным. Мазок на стекле поставца и забытый деревянный паровозик на полу напоминали, что в доме дети.

– Бхабхуджи, эта дама очень настаивала, – произнесла Ошади, глядя на Первин с той же неумолимостью, с какой держалась за свою трость.

Ума поставила обе ноги на пол, потом элегантно отвела их чуть в сторону и, разгладив дорогое сари из сливового шелка, закрыла книгу, положила рядом с собой.

– Доброе утро. Должна предупредить, что мой свекор в ближайшее время ждет на встречу деловых партнеров. Однако садитесь.

Явственное недовольство – ее оторвали от чтения. Первин, решив поскорее покончить с делом, села на жесткий стул напротив качелей. Еще раз представилась, заключив, что Ума вряд ли вспомнит имя одной из многочисленных гостий.

– Госпожа Бхатия, очень любезно с вашей стороны принять меня без предварительной договоренности. Как ваш сын?

– Прошу вас, зовите меня Ума. Ишан совершенно оправился – врач даже разрешил ему сегодня играть с другими детьми. А вы, полагаю, упали? Ваше сари… – Она умолкла, указав на колени Первин.

Первин, опустив взгляд, увидела ржаво-бурые потеки на своем шелковом сари в синюю крапинку. Неудивительно, что Ошади разглядывала ее с таким неудовольствием!

– Прошу прощения за мой внешний вид. Снаружи стая собак окружила бегум Кору, но нам удалось их отогнать.

– Я слышала лай, но и подумать не могла! – Ума вскинула брови, а Первин невольно подумала, искренне ли она встревожена. – Наши соседи-джайны прикармливают бродячих собак – этого требует их вера. Видимо, эти собаки забрели к нам, потому что соседи уехали в паломничество. Я теперь опасаюсь за детей – безопасно ли им играть в саду.

– Ваши опасения обоснованы. Я сильно перепугалась за бегум Кору. – Первин решила не упоминать про сосиски, которые княгиня прятала в ридикюле.

Ума бросила взгляд на Ошади, которая так и стояла у двери.

– Ошади, принеси влажную тряпку для Первин-бехен и чашку чая. Или вы хотите чего-то покрепче?

– Нет, чай – то, что надо, – ответила Первин, отметив, что Ума вроде как забыла о предстоящей деловой встрече.

Ошади проковыляла к стоявшему между ними столику, наклонилась и забрала хрустальную рюмку с золотистой жидкостью, которой явно угощали Кору. Когда экономка двинулась к двери, Ума произнесла:

– Ну хорошо, Первин-баи. Расскажите, как Гюльназ, как ребенок? Вы уже выбрали имя?

– Да. Ее назвали Хушна, а родители зовут Хуши.

– Хуши одновременно и индуистское имя, – заметила Ума. – У нас оно означает счастье.

– На фарси тоже. Какие у нас тесные связи! – заметила Первин. – Хотя должна вам сказать, что наша Хуши пока не спешит соответствовать своему прозванию. Много плачет – возможно, колики.

– Это со временем пройдет, – успокоила ее Ума. – Особенно если дома обеспечат необходимый уход.

– Хуши с Гюльназ завтра выпишут из лечебницы. Именно поэтому я и приехала, не предупредив… – Первин умолкла, потому что вернулась Ошади и принесла чашку чая с лемонграссом и имбирем. – Пахнет изумительно. Большое вам спасибо.

Ошади кивнула и позволила себе мимолетную улыбку, от которой ее морщинистое лицо вдруг стало моложе.

– Что вы говорили? – вернулась к разговору Ума, когда Ошади вышла за дверь.

– Я говорила, что привезла вам вот это от Гюльназ. – Первин поставила чашку, открыла портфель, вытащила конверт и протянула его через стол Уме. – Вскройте, пожалуйста, прямо сейчас.

Ума подсунула тонкий пальчик под клапан и, заглянув внутрь, поджала губы:

– Очень любезно с ее стороны прислать еще денег. Но мы не можем их принять.

– Это на строительство больницы. Официальное пожертвование.

Ума отвернулась от Первин и произнесла:

– Планы с больницей не осуществятся. Мы отказались от мысли ее строить.

Первин решила, что ослышалась.

– Но ваша семья – основа этого начинания! Что случилось?

– Сэр Дварканатх передумал. – Ума говорила с внешней невозмутимостью, однако глаза ее сузились. Она протянула через стол руку и вернула Первин конверт.

Первин вспомнила, как Кора на первый взгляд неуместно пожелала ей удачи. Теперь стало ясно почему.

– Мне очень прискорбно это слышать. Такое важное начинание, вы столько приложили усилий, чтобы заручиться поддержкой друзей и соседей. А сэр Дварканатх как-то обосновал свое решение?

– Он считает, что для меня это лишняя нагрузка. – Эти слова Ума произнесла, запинаясь. – Я должна проводить больше времени с детьми. Несчастный случай с Ишаном окончательно его в этом убедил.

Первин понимала, что Ума не может ничего возразить патриарху, но ведь она может поучаствовать и в другом качестве!

– А если вы останетесь в составе комитета, но руководство на себя возьмет кто-то другой?

– Нет. Я лишилась нашего главного актива. – Увидев замешательство в глазах Первин, Ума пояснила: – Строительство предполагалось на территории Кальбадеви, где наша семья владеет земельным участком. Если нам не подарят землю, мы ничего не сможем сделать.

Первин, бросив взгляд на открытую дверь, понизила голос:

– Я знаю, каково это, когда родственники на чем-то настаивают. Можно вести себя тихо и любезно – и со временем все-таки добиться желаемого.

Ума качнула головой и печально посмотрела на Первин:

– А что такое время? После кончины свекрови я решила, что смогу проводить часть времени за пределами дома. А теперь Мангала и ее муж твердят сэру Дварканатху, что я целыми днями предаюсь праздности, а супруг со мной слишком мягок.

– Как так?

Ума подалась вперед, качели опасно накренились. Книга упала на стол, Первин положила ее понадежнее и очень удивилась, увидев название.

– Им не понравилось, что Парвеш позволил мне организовать этот больничный комитет. Мангала в него вступила с одной целью: шпионить за мной. Я знаю, мой муж очень переживает из-за нашей неудачи, но, если он попытается отстаивать мои интересы, будет только хуже. – Ума, прикрыв глаза, добавила: – Это так унизительно. Я только что все рассказала бегум Коре, но столкнулась лишь с возмущением.

– Ее возмутили новости или необходимость забрать назад пожертвование? – Первин вспомнила то изысканное ожерелье из жемчуга и бриллиантов.

– Я попыталась ей вернуть это ожерелье! – В голосе Умы зазвучала безысходность. – Сказала, что оно лежит у меня в сейфе, пошла за ним наверх. Вернулась – а она уже ушла.

Первин вспомнила, как отказала Уме и Мириам в просьбе поучаствовать в их работе. Теперь ей было стыдно. Возможно, ей бы удалось предотвратить этот кризис.

– Я крайне сожалею, и, как мне кажется, хорошо, что вы отвлекаетесь на другие предметы. О чем эта книга? Судя по названию, очень интересная.

Щеки Умы порозовели.

– «Женщины и новая раса» – серьезная книга, ее написала американская медсестра по имени Маргарет Сэнгер. Она с профессиональной точки зрения рассматривает все тяготы женщин, которые рожают больше детей, чем в состоянии вырастить. Мне ее дала доктор Пенкар, чтобы я осмыслила идеи миссис Сэнгер. Но строительство больницы отменено, я даже не знаю, почему пытаюсь ее дочитать. Моя обязанность – отказаться от всех посторонних интересов и снова стать старшей невесткой в доме.

Подозрительность, которую Первин поначалу испытывала к Уме, сменилась состраданием. Она встала со стула, подошла ближе. Ума подвинулась, давая Первин место, а Первин спросила:

– Вы давно живете в этом доме?

– Свадьбу сыграли, когда мне исполнилось одиннадцать, но это была просто церемония. – Ума будто пыталась оправдаться. – Подростком я жила в одних комнатах с сестрами Парвеша, училась у его матери и Ошади – она была нашей айей. Моя свекровь часто болела, так что я почти постоянно за ней ухаживала; видимо, именно тогда я и заинтересовалась медициной.

– А когда вы сами стали матерью?

– Мы с мужем вступили в супружеские отношения, когда мне исполнилось шестнадцать, а ему девятнадцать. В семнадцать я родила первого ребенка. У нас три девочки. Всего один мальчик. – Она бледно улыбнулась.

– А когда вы перестали посещать школу?

– В школу я ходила, только пока жила с родителями. Когда меня привезли в Бхатия-Хаус, к нам иногда приходила гувернантка-англичанка, потому что свекор стал членом законодательного совета и понял, что женщинам из его семьи придется иногда иметь дело с англичанами. Мы немножко обучились английскому – даже Ошади кое-что усвоила, потому что всегда была поблизости. Но по большей части меня – и Мангалу, когда она здесь появилась, – обучал индуистский жрец. Умение исполнять семейные религиозные обряды так же важно, как и умение готовить еду.

– Но в семье наверняка есть кухарка? Я видела, как на чаепитии еду подавали слуги.

– У нас большой штат поваров, уборщиков, нянь. Но невестка не может отдать распоряжение, как приготовить еду или починить рубашку, если сама толком не умеет это делать. Мангала вошла в семью через несколько лет после меня, ее все эти занятия интересуют сильнее.

– То есть благотворительный проект вам так нравился, потому что давал возможность делать что-то полезное вне дома… – Первин осеклась, потому что услышала в вестибюле громкие шаги.

В комнату вошел Парвеш Бхатия, следом за ним его отец. Парвеш тревожно сверлил женщин взглядом. Сэр Дварканатх выглядел таким же недовольным, как и на чаепитии. Отличие было одно – на обоих теперь были хорошо пошитые европейские костюмы.

– Моя подруга Первин Мистри только что приехала, – сказала Ума, так стремительно соскользнув с качелей, что Первин, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за шелковую веревку. – И сейчас уезжает.

– Доброе утро, – поздоровалась Первин, вставая. Она не ждала ответа, однако сэр Дварканатх чуть опустил подбородок.

– Вы приезжали на чаепитие с пожертвованием. – В голосе слышалась натянутость, которой там не было во время приема.

– Я привезла пожертвование от имени своей невестки, – разъяснила Первин, а потом решилась добавить: – Я, как и все, очень хочу, чтобы это начинание оказалось успешным.

Сэр Дварканатх нахмурился и в упор поглядел на Уму:

– Ты разве не поняла, что все пожертвования нужно на следующей неделе разослать почтой обратно?

– Я приехала без приглашения, – попыталась защитить Уму Первин. – И я очень сожалею об этом недоразумении.

– А эта рыжеволосая бегум все еще здесь? – спросил сэр Дварканатх, изображая гостеприимство. – Экий она устроила переполох!

– Она уехала, – сообщила Ума.

– Бегум пожертвовала драгоценности, верно? – уточнил Парвеш. – Что с ними делать?

– Она сегодня отказалась забрать свое ожерелье. Возвращать пожертвования довольно сложно, – угрюмо произнесла Ума.

– Если ваша невестка пожертвовала деньги, их вернут с курьером, – сказал Парвеш, глядя на Первин. – Надеюсь, вас не смутит некоторая задержка. Как сказала моя жена, ситуация непростая.

Вошла, прихрамывая, Ошади, низко склонила голову, заговорив с сэром Дварканатхом:

– Нана-сет[29], прибыл мистер Стоув.

Парвеш бросил тревожный взгляд на столик.

– Унеси чашку.

– И книгу тоже. – Сэр Дварканатх шагнул ближе и взял книгу, забытую на столике. Взглянул, лицо его побагровело. Срывающимся от гнева голосом обратился к Уме: – «Женщины и…» – это еще что за вздор?

– Это моя книга, – выпалила Первин. – Позвольте мне ее убрать обратно в портфель.

– Давайте я вас провожу, – вызвалась Ума, беря Первин за локоть.

– Всего самого лучшего, джентльмены, – попрощалась Первин и прошла мимо озадаченного Парвеша и его разгневанного отца.

В вестибюле Первин заметила магната-литейщика – он сидел метрах в шести от нее на бархатной скамеечке. Подумала, многое ли господин Стоув успел услышать. Подойдя ближе, вгляделась в мужа Мадлен. Широкоплечий, крупный, лет пятидесяти, в хорошо сшитом белом летнем костюме, подчеркивавшем смуглоту загорелой кожи. Впрочем, какое это имело значение? Первин просто пыталась отвлечься от бурной встречи с сэром Дварканатхом.

Впереди она слышала учащенное дыхание Умы, которая поплотнее натянула сари на голову, будто защищаясь от глаз Стоува. У Первин волосы тоже были накрыты паллу, но она не предприняла дополнительных мер, чтобы спрятаться. Она ведь никак не связана с этим домом. И сейчас ей казалось особым благом, что она не ведала тех строгостей, в которых Ума жила с подросткового возраста.

Выйдя наружу, Первин заметила, как Арман вскочил с водительского места, чтобы открыть ей дверцу. Прежде чем уехать, Первин решила убедиться, что у Умы все в порядке. Она произнесла:

– Я извиняюсь, что раньше не вышла из гостиной. Тогда и вы бы успели уйти вместе с книгой. Я верну вам ее по первому слову.

Ума покачала головой:

– С вашей стороны было очень любезно назвать ее своей. А я больше никогда не хочу ее видеть!

– Понятно. Я отдам ее доктору Пенкар, только сперва все-таки сама прочитаю!

Ума вздохнула, слегка поколебав влажный воздух:

– Надеюсь, господин Стоув ничего не слышал. Я поступила невежливо, пройдя мимо него и не передав Мадлен свои самые лучшие пожелания. Вряд ли мы с ней еще когда-то увидимся.

– Прошу вас, не теряйте надежды, – ответила Первин. – Ведь столько женщин, как и вы, мечтают о строительстве этой больницы. А кроме того, зря вы корите себя за поступки прислуги. Кстати, как оправляется Сунанда?

Ума словно перепугалась и ответила не сразу:

– Полагаю, что более или менее. Ею занимается Ошади.

Первин хотела было уточнить, проверила ли Ума, что Ошади отдала Сунанде десять рупий, но решила дополнительно не смущать Уму, все еще потрясенную тем, что ее свекор обнаружил книгу с непотребным названием.

– Благодарю, что приняли меня, Ума-бехен.

Ума дотронулась до ее локтя:

– Вы же объясните Гюльназ-бехен, что случилось? Мне предстоит написать столько писем!

Взглянув в изнуренное и издерганное лицо Умы, Первин пробормотала, что объяснит.