Голова у Первин так и гудела от всевозможных мыслей – про мужчин, про семейство Бхатия. Зря она выпила, не закусывая, два бокала шампанского. Хотелось выйти на воздух. Глубоко вздохнув, она поднялась по лестнице на четвертый этаж. Элис ей намекнула, что там ее, возможно, ждет Колин, однако пока она его не видела.

Первин вошла в игровой салон – он занимал почти весь этот этаж. Горел свет, было видно, что в салоне нет людей, зато он тесно заставлен мебелью, которую перенесли сюда снизу. Бильярдные и карточные столы сдвинули к стене, освободив место для обеденных столов и стульев. Первин уже хотела было уйти, но тут услышала стук шагов на лестнице. На всякий случай пригнулась, спрятавшись между двумя ближайшими столами.

– Первин?

Опознав приветливый голос Колина, Первин распрямилась. Облегченно выдохнула и осведомилась:

– Ты все это время шел за мной следом?

– На расстоянии тридцати шагов. – Колин улыбнулся, а Первин подумала, как он неотразим в черном фраке и белой рубашке с галстуком. Пуговица на воротнике была расстегнута, галстук-бабочка слегка съехал в сторону – доказательство, что облачиться в торжественный наряд ему было в новинку. У Первин громко застучало сердце, она подошла к целому морю составленных штабелями столов и остановилась у берега. Колин взял ее правую руку в свою и прошептал:

– Мне Элис сказала, что ты пошла сюда.

– А мне она сказала, что ты будешь тут ждать. Вот ведь сводница! – хихикнула Первин.

– Дай на тебя посмотреть, – попросил Колин, и Первин немного повертелась, демонстрируя ему складки сари и свою фантазийную прическу. – Представить себе не мог, что ты будешь выглядеть такой красавицей в этом нелепом месте. Все эти столы и стулья! Мне бы несколько штук в квартиру, правда?

– Содействовать тебе в краже я не стану, – отказалась Первин: она собиралась игриво ущипнуть его за щеку, но жест вышел неуместно ласковым. – Обычно на этом этаже играют – как правило, в карты и в бильярд. А обеденные столы сюда перенесли временно, чтобы освободить внизу зал для танцев. Но я согласна – странное мы выбрали место для беседы. Вон там можно подняться на террасу на крыше.

Первин взяла Колина за руку и повела через нагромождение мебели, мимо запертой двери к еще одной – она вела на плоскую крышу, где была устроена терраса; отсюда открывался вид на Эльфинстон-сиркл, освещенный газовыми фонарями. Ее любимый город… нет-нет, их общий город. Он переехал сюда ради нее.

Колин стоял с ней рядом, глядя вниз.

– Можем продолжить светскую беседу, но мне нужно сказать тебе одну вещь. Я долго взвешивал, смогу или нет.

Первин почувствовала, как у нее екнуло сердце. После такого заявления мир не останется прежним.

– Пожалуйста, говори.

Колин заговорил, не отводя взгляда от огней на улице.

– Я рассердился, когда ты сказала, что за этим перерисовыванием карт стоит тайная подоплека. Это ведь был первый оплачиваемый заказ, который я здесь получил. Я подумал: ну что еще мне сделать, чтобы заслужить твое одобрение?

Первин подумала о том, что всего несколькими месяцами раньше он ушел с государственной службы, хотя мог бы до конца жизни безбедно существовать на свое жалование. А она даже не оценила его поступок.

– Ах, Колин…

Он вскинул руку, и она оборвала свой протест на полуслове.

– Хорошо, что ты меня предупредила. После того как я привез Прескотту и Стоуву новые карты, они продемонстрировали явную враждебность. Тогда я задумался: а почему они наняли меня, если можно было обратиться за помощью к официальным источникам? – Он повернул голову, и она увидела в его глазах разочарование. – Видимо, потому что Прескотт знает: у меня туго с финансами. Они решили, что я сделаю все, что мне скажут. Но тут они просчитались.

Первин попыталась вдуматься в смысл его слов.

– Ты хочешь сказать, что нашел какие-то неожиданные нюансы в расположении границ между британской и княжеской Индией?

– Именно, – тут же подтвердил Колин. – Готовые карты я передал им, но у меня остались кальки. По ним я изготовил еще один экземпляр и отправил одному своему приятелю из Колхапурского агентства[69].

Первин чувствовала, что сейчас Колин откроет ей что-то очень важное, но по опыту знала, что торопить его не следует. Нужно в кои-то веки проявить терпение.

– А Варанпур находится под патронажем Колхапурского агентства, верно?

– Именно так. Посмотрев на мою карту и на три предыдущих, мой приятель пришел к выводу, что я не ошибся. На данный момент площадь Варанпура на три тысячи квадратных километров меньше, чем по изначальному межеванию 1850 года.

– То есть наваб имеет право на дополнительные земельные владения? – В душе Первин досадовала на то, что этому неприятному человеку выгодны результаты тщательных изысканий Колина.

– Совершенно верно. И у агента, с которым я общался, есть подтверждения, что за последние несколько десятилетий правительство продавало под разработку земельные участки, которые, по сути, ему не принадлежат – это собственность наваба. Там, к примеру, имеется гидростанция с плотиной.

– Ничего себе! – изумилась Первин, осознав финансовую подоплеку ситуации. – И что агент говорит по этому поводу?

Колин набрал в грудь побольше воздуха.

– Говорит, что эти новости станут для правительства потрясением. Весьма неприятным, но это не повод скрывать правду.

– Наваб может обвинить правительство в захвате своих земель, – медленно произнесла Первин. – А что происходит на этих территориях? Идет какое-то строительство?

– Далеко не все земли распроданы. Там осталось много неосвоенных гектаров – правительство заинтересовано в том, чтобы продать их желающим разбивать плантации, строить гостиницы и даже бунгало для проживания на пенсии.

«Прескотт, – подумала Первин. – Ему почти пятьдесят, а значит, он уже отработал положенные двадцать пять лет на государственной службе. Вот куда он собирался податься – а дом Стоувов будет по соседству».

– Что ты об этом думаешь, Первин?

Она ответила не сразу. Мысли так и вихрились – что можно сказать, не поступившись интересами Сунанды?

– С самых времен начала британского владычества редко бывало, чтобы навабу или махарадже расширили территорию. Чаще у князей отбирают их земли.

– На каких основаниях? – уточнил Колин.

– Как правило, под тем предлогом, что князь так или иначе нарушил британский закон. Посадить его в тюрьму нельзя, но можно лишить части владений. – Первин помолчала, припоминая судебные дела, которые ей доводилось читать. – А когда ты с ними встречался, чтобы рассказать о своих находках?

Колин, чуть подумав, ответил:

– В первую пятницу июня.

– Второго июня, – уточнила Первин, вспомнив, что к следующему вторнику обвинителю передали жалобу касательно Сунанды. А еще через два дня девушку арестовали. Прескотт не был на коктейле в честь дня рождения наваба, а значит, не видел плачущую расхристанную Сунанду после нападения; однако совсем не исключено, что ему про это насплетничали. У Первин появилось две новые мысли.

Первая – Стоув не мог быть обидчиком Сунанды, потому что Прескотт ни за что бы не захотел, чтобы имя его друга всплыло в подобном свете. Первин с самого начала не рассматривала Тиграна Тату как вероятного преступника, но теперь поняла, что нужно серьезно обдумать кандидатуру наваба. Не исключено, что Прескотт краем уха услышал про то, что наваб причастен к нападению на Сунанду: если во время судебного слушанья Сунанда назовет имя наваба в обмен на смягчение приговора, у британцев появится официальный повод отобрать у него земли.

Ценой свободы Сунанды.

– Ты совсем примолкла, – вторгся в ее мысли голос Колина. – О чем думаешь?

Первин страшно хотелось рассказать Колину, какую загадку она столь мучительно пытается разгадать, вот только она обязана была молчать, пока во всем не удостоверится – и пока не будет закончено дело Сунанды. Пришлось импровизировать.

– Слышишь, что внизу исполняет оркестр? Знакомая мелодия, но я не могу вспомнить название.

– «У меня никогошеньки нет». На стихи Роджера Грэма. Я когда-то играл ее в Оксфорде со студенческим оркестром.

– Точно! Ты же мне говорил, что играл на пианино. – Первин склонила набок голову, вслушиваясь в печальную мелодию, долетавшую с третьего этажа. – Милая песенка, но я раньше не слышала слова «никогошеньки». Это американский слэнг?

– Совершенно верно. В контексте песни это означает «совсем никого», – объяснил Колин, обвивая рукой ее талию. – Но вот я рассказал тебе про карту – и больше так не считаю.

– Ах, Колин. – Первин повернулась к нему лицом. Приподняла подбородок, а он шагнул ближе и вставил два пальца в петельку-косичку.

– Весь вечер этого хотелось, – произнес он, поглаживая тонкое плетение.

Первин хотела было ему сказать, что это не ее волосы, но решила не портить момент.

Потом Колин наконец нагнулся ее поцеловать. «Это очень опасный поцелуй», – подумала Первин в самом начале. Наверняка это первый случай, когда парсийка целуется с британцем в клубе «Рипон». Соприкосновение их тел казалось безмолвным вызовом, брошенным самому городу.

Колин обнял ее за плечо и за талию, и она полностью отдалась поцелую. А когда уже начала терять рассудок, вдруг услышала, как ножки какой-то мебели проскребли по полу. Они без единого слова отпрянули друг от друга и вгляделись сквозь приоткрытую дверь в игровой салон.

– Наверное, Элис, – пробормотал Колин. – Она же всю кашу заварила.

Первин качнула головой. Да, Элис устроила им эту встречу – но точно бы не стала в нее вторгаться. С другой стороны, Малькольм Стоув и Найджел Прескотт затаили против Колина злобу и, возможно, следят за ним.

Сердце Первин забилось сильнее при мысли, какую власть над нею получит Прескотт, застав ее в компрометирующем положении. Да даже если в салон прокрался кто-то другой, он потом сможет рассказывать скабрезные сказки про бессовестную дочку Джамшеджи Мистри и аморального англичанина.

Им нужно разделиться и пробираться вниз, но как это сделать, стоя на крыше в центре города? Единственный путь отступления лежал через салон, но тогда они столкнутся с этим неизвестным.

– Может, переждем? – прошептал Колин.

– Слишком рискованно. – Первин покачала головой, жалея, что не может слиться со стеною.

Стена!

По пути на террасу они прошли совсем рядом с задней стеной салона, и Первин заметила в ней дверь. А сейчас вспомнила, как в прежние ее визиты сюда в салоне иногда появлялись официанты с напитками и закусками для картежников, а также для зрителей. Наверняка дверь эта ведет на лестницу, а та – в кухню на третьем этаже.

– Я знаю, где можно спуститься. Не шуми, – шепотом попросила она Колина.

Первин принялась ощупывать заднюю стену, несколько раз наткнулась на стулья, но в конце концов обнаружила ручку. По счастью, перед дверью не было преграды. Первин отворила дверь, поморщившись от громкого скрипа, посмотрела вниз. С третьего этажа лился свет, долетали перезвон посуды и команды старшего повара клуба.

Первин взглянула на Колина, а потом повела его вниз – придерживаться за перила ей не удавалось, потому что одной рукой она приподнимала подол своего тяжелого сари, другая лежала в руке Колина. Побег занял не более минуты: Первин шагнула через нижнюю дверь в кухню, какой-то официант вскрикнул от испуга и уронил на пол крышку от кастрюли.

– Простите! – Колин вскинул руки, будто на него набросился злодей или грабитель.

Первин жалостливо взглянула на своего спутника, а потом перевела взгляд на толпу поваров и официантов. Объяснила на гуджарати:

– Я заметила, что этому господину стало дурно. Повела его вниз по лестнице – он не хочет, чтобы его видел глава его фирмы. Простите нас за вторжение, ему нужно присесть, а еще не помешал бы стакан сока.

– Не переживайте, мисс Мистри! – Нариман шагнул к ним ближе и жестом велел одному из своих подчиненных освободить табурет. – Мы дадим ему апельсинового сока. Я знаю, что среди гостей есть женщина-врач. Иди отыщи ее.

– Отличная мысль. – Первин жестом пригласила Колина сесть, он подчинился, угрюмо на нее глядя.

– Мистер Сандрингем, вам нужно передохнуть. – Первин посмотрела на Колина строгим взглядом. – Когда оправитесь, приходите в бальную залу. А я тем временем попрошу кого-нибудь вызвать вам экипаж.

Она была уверена, что Колин выберется из кухни через несколько минут. Она тем временем отыщет отца. Побудет с ним рядом, на случай, если тот, кто шпионил за ними наверху, уже спустился и попытается как-то ее задеть. По счастью, в салоне ведь было совсем темно и никому бы не удалось разглядеть Колина.

Первин быстро перевела дыхание. И тут вдруг вспомнила, что, когда она поднялась на четвертый этаж, электрические люстры в салоне горели. А когда они с Колином вернулись с террасы, в нем стояла полная темнота.

Кто-то выключил свет. Не исключено, что кто-то из работников клуба решил, что он горит попусту, и повернул выключатель. Может, все было вот так просто. Но, возможно, кто-то специально поднялся наверх в поисках именно ее… или Колина.

Первин двигалась вдоль стены, высматривая знакомых. Заметила Элис – та беседовала с навабом Варанпура; ладонь князя покоилась на спине его белокурой спутницы – похоже, их уже не смущала подобная близость. Тигран и Ширин Тата все танцевали, а проходя мимо, она обнаружила, что танцуют и Стоувы, непринужденно, как положено супругам. Заметив, как они улыбаются друг другу, Первин подумала: вряд ли это Малькольм шастал наверху. Ей вдруг стало ясно, что Мадлен искренне влюблена в своего омерзительного мужа, как и Кора в своего ветреного князя.

Первин отвернулась и увидела отца: он беседовал с каким-то седовласым мужчиной, стоявшим к ней спиной. Европейцем – это Первин поняла по цвету волос и розовой коже шеи.

– А, вот она! – провозгласил Джамшеджи, увидев дочь. – Ты нынче очень занята!

– Столько приветствий и разговоров! – бодро сообщила Первин, и тут улыбка ее угасла: в собеседнике Джамшеджи она узнала Найджела Прескотта.

– Добрый вечер, мисс Мистри. Рад, что вы воспользовались моим приглашением и приехали на бал! – Голос Прескотта звучал жизнерадостно, а на ее отца он смотрел с широкой улыбкой.

При слове «приглашение» брови Джамшеджи неодобрительно сошлись к переносице.

Первин отчаянно пыталась переформулировать слова Прескотта, дабы приблизить их к истине.

– Добрый вечер, мистер Прескотт. Как я вам говорила в полицейском участке, мы с отцом каждый год посещаем это мероприятие. Я очень рада, что и вы нашли возможность почтить своим присутствием клуб «Рипон».

– И кухня, и музыка выше всяких похвал. Не к чему придраться, кроме жары, но что ж с ней поделать? – Прескотт провел рукой по седоватым волосам, она заметила, что лоб его блестит от пота.

– Через несколько дней начнутся дожди. И тогда мы все начнем жаловаться на тяжелую жизнь. – Джамшеджи любезно улыбнулся, явно оправившись от изумления, вызванного знакомством Первин с высокопоставленным полицейским. – Мистер Прескотт, до того как к нам присоединилась моя дочь, вы рассказывали историю своего пребывания в Индии. Вы всегда служили в имперской полиции?

– Нет. Там я совсем недавно – по переводу из Индийской гражданской службы.

– А в Раджпутане вы тоже работали в полиции? – спросила Первин, вспомнив меч у Прескотта в кабинете.

– Я в те дни был молодым политическим агентом в составе резидентуры княжеств западного Раджпутана. Представители имперской полиции предпочитают оставаться в Дели, – добавил он, скромно дотрагиваясь до изящного медного значка на кителе.

– За исключением тех, кто работает советниками в бомбейской полиции, – уточнила Первин и увидела, как сузились глаза Прескотта.

– Полагаю, инспектор Прескотт, вы большой специалист по культуре раджпутов! – вступил в разговор Джамшеджи, и Первин решила, что он, видимо, тоже вспомнил о том, что у человека, написавшего донос на Сунанду, раджпутское имя.

– У меня там появились добрые друзья. Более ничем не могу похвастаться.

В руках у Первин оказались все необходимые нити, пора было браться за шитье.

– Меня интересует фамилия Томар. Она раджпутская?

Прескотт помолчал, скребя щетину на подбородке.

– О чем речь? Сотрудникам Индийской гражданской службы положено освоить только один местный язык, я занимался урду. Может, вы спросите про эту фамилию кого-то другого?

– Конечно спросит. – Джамшеджи с укором посмотрел на дочь. – Можно попытаться прямо здесь, в этом зале. В Индии сколько эмигрантов, столько и фамилий.

Первин не собиралась бросать важную для нее тему.

– У вас там завелись знакомства, вы любите дикие края – вы не пытались вернуться в Раджпутан?

– Мне скоро в отставку, – заметил Прескотт, покачав головой. – А теперь еще жена увлеклась парусным спортом, вряд ли мы сможем уехать из Бомбея. Хотя, должен сказать, стоимость жизни здесь довольно высока.

– Может, вам стоит купить участок земли? – как бы между прочим осведомилась Первин.

Джамшеджи бросил на нее упреждающий взгляд, а потом с улыбкой повернулся к Прескотту.

– Инспектор Прескотт, хотели бы вы познакомиться с мистером Кангой, новым генеральным прокурором Бомбейского президентства?

– С удовольствием бы, но я пообещал жене танец. – Он улыбнулся с притворным сокрушением. – Она говорит, что после переезда сюда я превратился в занудного чинушу, так что теперь нужно доказывать обратное. Желаю вам обоим приятного вечера.

– Вам того же! – откликнулся Джамшеджи, уводя дочь в толпу.

Первин тихо спросила:

– И что ты о нем думаешь?

– Расскажу, пока будем танцевать.

Она-то подумала, что отец хочет поговорить с мистером Кангой, но оказалось, что это не так. Уголком глаза она заметила, что Колин и Элис сидят на стульях под рядом оконных проемов. Плечи у Элис тряслись от смеха – видимо, Колин в красках поведал ей про побег через кухню.

Оркестр заиграл вальс. Первин вложила правую руку в руку отца, и они принялись вальсировать, отстранившись друг от друга сильнее, чем большинство пар. Так оно полагалось отцу и дочери, и Первин порадовалась, что звучала совсем медленная мелодия – можно было и двигаться с приличествующей грацией, и разговаривать.

– Прескотт сказал, что собирается взять тебя на работу. В какое-то бюро обеспечения безопасности женщин! – Джамшеджи с укором посмотрел на дочь.

– Я ему не навязывалась! – тихим голосом запротестовала Первин. – Он затащил меня к себе в кабинет, когда я была в участке. Пришлось сидеть и выслушивать этот вздор. Разумеется, я ответила отказом.

– Что это наша радетельница за права женщин разбрасывается такими предложениями?

– Мы же партнеры по адвокатской конторе! Кроме того, я знала, что он говорит несерьезно. Он просто хотел, чтобы я перестала доискиваться правды в деле Сунанды.

Джамшеджи слегка ослабил хватку – они повернулись и принялись вальсировать в противоположном направлении.

– А где, кстати, этот господин? Утверждал, что хочет потанцевать с женой, однако я его не вижу.

– Наверное, просто искал предлог от нас отделаться.

– Ну а помимо выстраивания новых теорий, чем ты еще сегодня занималась? Заполучила хоть одного барристера?

Первин порозовела, вспомнив про поцелуй с Колином.

– Пока нет. Обходила гостей, кое-что выясняла касательно тех, кто был на приеме у наваба.

– Мы же договорились, что этим ты заниматься не будешь. – Джамшеджи нахмурился, а Первин вспомнила, что отец убеждал ее сторониться дел об изнасилованиях.

– Потом объясню, – сказала она, решив, что отца, скорее всего, впечатлят ее умозаключения касательно того, зачем именно Прескотт подставил Сунанду. – Но я, кажется, придумала, как сформулировать гражданский иск, в результате которого Сунанде, возможно, выплатят компенсацию за ущерб.

– Пустая трата времени, – отрубил ее отец.

– Почему? – Первин пока не знала наверняка, кто именно пытался изнасиловать Сунанду, но сильно продвинулась в расследовании.

Отец ее помолчал, формулируя свою мысль.

– Гражданский иск – дело затратное, а вероятность успеха крайне мала.

– Ты же даже не знаешь, что я выяснила!

– Прекращай выяснять. У тебя здесь сегодня другая задача – беседовать с барристерами.

Расстроившись, Первин пропустила такт и приблизилась к отцу вплотную. Отстранилась, поняв всю суровую правду его слов. Впереди суд, и она не сможет защитить Сунанду, если не найдет мужчину, который станет говорить от имени ее подзащитной. Накатила ярость – почему она обязана подчиняться правилам законодательства, написанного в Британии мужчинами-британцами?

– Да ладно тебе, Первин. – Джамшеджи утешал ее тем же тоном, каким утешал в десять лет, когда она проигрывала Гюльназ в бадминтон.

– Не ладно! – Голос ее дрожал. – Не могу я танцевать, зная, что на меня готовы смотреть, а слушать не станут!

– Это ты о чем? – Джамшеджи озабоченно взглянул на дочь.

– Мне нужно посидеть. – Первин посмотрела на огромные часы, стоявшие на пьедестале у входа. Всего десять. Она отошла в сторонку – груз переживаний, помноженных на жару в зале, сделался невыносимым. Она подумала было пойти к Элис и Колину, но что это изменит? Колин ничего не знает про ее расследование. А рассказать ему она не может.

Первин вышла из бальной залы на площадку – и лифт, и роскошная лестница манили спуститься. На улице будет посвежее. Там пахнет дымом и пряностями, а не духами и джином.

В вестибюле оказалось безлюдно, но, подходя к лифту, Первин заметила, как дрожат и натягиваются тросы. От волнения и шампанского слегка кружилась голова. Может, подождать лифт, а не спускаться, запинаясь о подол сари, с высоты третьего этажа?

Металлическая кабинка с дребезгом остановилась на третьем этаже, и у Первин вдруг перехватило дыхание. С силой толкнув тяжелую медную дверь, из лифта вышел Малькольм Стоув, а вслед за ним Найджел Прескотт.

Маслено улыбнувшись Первин, Стоув наклонился к ней так низко, что она ощутила запах его дыхания – смесь виски и его собственного зловония.

– Мисс Мистри, решили у стеночки постоять?

– Вовсе нет. Надумала выйти на воздух, – ответила Первин, взглянув на Стоува так, чтобы он сразу понял: она никогда не забудет ему того поступка в кабинете. – Полагаю, вы направляетесь туда же?

– В этом клубе не курят, – заявил Прескотт, вздернув брови, как будто говоря о чем-то совершенно несуразном. – Я только что узнал от Малькольма, что парсам запрещено курить.

– Для большинства из нас это справедливо, – кивнула Первин, понимая, что, отступив от мужчин подальше, почти прижалась к стене. – Некоторые высокопоставленные лица составляют исключение.

– А в чем причина такого табу? – Прескотт сложил руки на груди и таращился на нее с нахальной улыбкой.

Первин поняла, что вывела Прескотта из равновесия, и теперь он пытается поставить ее на место.

– Огонь для нас священен. А драгоценный дым от церемониальных костров – наше величайшее достояние. Мы стараемся не создавать дурного дыма от сжигания мусора и прочих субстанций, например табака. Возможно, именно этому мы обязаны своим здоровьем.

– Но вы, парсы, пьете спиртное! – хохотнув, объявил Стоув. – Никогда еще не видел в Индии столько женщин с бокалами, как сегодня.

Будь у Первин в руке этот самый бокал, она без раздумья швырнула бы его Стоуву в наглую физиономию.

– В нашей религии нет запрета на то, чтобы радоваться жизни. Можно – без излишеств – употреблять спиртное, мясо, сыр и яйца. – Первин выдвинула вперед одну ногу, пытаясь вынудить их ее пропустить. – Если не возражаете, я пойду.

– Одну минутку. – Прескотт улыбался, но она чувствовала, как в нем клокочет гнев. – Вы сегодня произнесли одно имя, над которым я все думаю. Томар.

Первин шагнула в лифт, но Прескотт прижал рукой складную металлическую дверь – аппарат застыл на месте. Глядя ему прямо в холодные глаза, Первин проговорила:

– Да, меня довольно давно интересует это имя. Оно стоит на доносе в полицию. Что странно – ни в прокуратуре, ни в полиции не зафиксировано, чтобы мистер Томар лично принес туда свою жалобу. Насколько мне известно, он находится в Раджпутане – или в чьем-то воображении.

Зазвучал голос Стоува:

– Вам не следовало…

– Дайте я скажу! – вмешался Прескотт. Скривившись от злобы, он начал: – Мисс Мистри, не переживайте за свою клиентку. Если она честно изложит все подробности случившегося, возможно, обвинитель отпустит ее на свободу.

Его слова послужили подтверждением ее теории. Однако ей страшно было находиться в непосредственной близости от столь неразборчивого человека; кроме того, она заметила, что Малькольм далек от того же безмятежного спокойствия. Лицо его пылало, и он сверлил Прескотта убийственным взглядом.

– Передайте служанке: пусть честно расскажет судье, кто стал причиной ее неприятностей, – промурлыкал Прескотт. – Ей нанесли оскорбление. Я же говорил вам: женщины нуждаются в защите.

Голова у Первин кружилась все сильнее. Гадая, как бы избавиться от Стоува и Прескотта, она шагнула в лифт и бросила взгляд в сторону бальной залы – вход в нее перекрывал дородный судья-англичанин, который беседовал с парочкой молодых юристов-англичан. Может, воспользоваться высокими, скрытыми жалюзи дверями, которые ведут на галерею? Первин бросила взгляд на ближайшую дверь, заметила за ней какое-то движение.

Что это – объектив фотоаппарата? Первин не сводила глаз с темного кружочка. Нет. Официальный фотограф не будет делать снимки сквозь жалюзи. Тот, кто там затаился, задумал недоброе.

– Там кто-то есть, – проговорила она тихо, делая неприметный жест в сторону жалюзи и потихоньку отступая к открытым дверям лифта.

– Где? Что вы за ерунду городите…

Конец фразы Малькольма Стоува потонул в оглушительном грохоте.