– Какой там точный адрес? – спросил Арман, когда они пересекли мост, ведущий в Бандру, и покатили вдоль побережья.

– Вилла «Варанпур» находится в Джуху. В адресе на карточке Коры написано: Бич-роуд, – сказала Первин.

После рассказа Сунанды она решила незамедлительно ознакомиться с местом преступления. Первин однозначно дали понять, чтобы она даже не пыталась преследовать насильника по закону, однако она понимала, что, если вычислить его хотя бы частным образом, он, скорее всего, выведет ее на того человека, который выдвинул против Сунанды ложное обвинение в аборте.

– Ну, может, увидим виллу – поймем, что это она, – сказал Арман.

Слева от них расстилались белый песок и искрящаяся морская гладь с точками рыбачьих лодок. У песчаной дороги, ведущей на пляж, мальчишки разбивали и продавали жаждущим кокосы. Местами попадались лавочки, предлагавшие всякую всячину, от еды до хозяйственных мелочей. Когда показался лоток, где продавали кульфи, рядом с которым находился другой, увешанный сари и рубашками, Первин сразу сообразила, что именно здесь остановился Парвеш, чтобы купить Сунанде новое сари. Но с этим можно будет разобраться потом.

Наконец они въехали в Джуху, и Арман начал указывать Первин на местные достопримечательности.

– Пляжную виллу первым в Джуху построил мистер Тата. Его примеру последовали другие. Причем каждая следующая постройка оказывалась больше предыдущей.

– Откуда вы столько знаете про Джуху?

– Ваш брат строил здесь несколько лет назад большую виллу. Тогда здесь были прекрасные морские виды. Теперь вместо видов новые дома. – Арман указал на оштукатуренные виллы – высокие, с балконами со всех сторон. – Я не уверен, что смогу опознать, которая из них резиденция наваба. Пойду спрошу вон в той лавке, где торгуют тодди.

Арман остановил машину, вышел, вернулся очень быстро.

– Он говорит, поместье наваба дальше. Говорит, ищите дом розового цвета, где в саду лошади.

Первин рассмеялась:

– Лошади в саду? Вы не думаете, что он это выдумал?

– Не было у него причин меня разыгрывать, я у него купил бутылку тодди. Может, он имел в виду статуи лошадей.

Ответ на свой вопрос они получили несколько миль спустя, когда увидели огороженный манеж для верховой езды, в котором находились три огромных скакуна – двое из них жевали траву, а третий дремал. Первин всегда изумлял тот факт, что лошади умеют замыкать суставы, чтобы спать стоя. После пожара она и сама чувствовала в теле сильную скованность, однако даже помыслить не могла об отдыхе.

За манежем показались высокие ворота в обрамлении двух колонн. «ВИЛЛА ВАРАНПУР, 1921» – гласила медная табличка, украшенная также гербом с изображением тигра и лошади. На стуле под большим пляжным зонтиком развалился молодой человек в бирюзовом костюме и тюрбане.

Арман загудел, дурван вздрогнул и проснулся. Первин заранее опустила стекло и начала представляться, сетуя, что горло у нее пересохло от жары.

– Мисс Мистри, с визитом к бегум…

– Езжайте, – сказал молодой человек, жестом показывая на длинную узкую подъездную дорожку, затененную молодыми пальмами с одной стороны и плотно посаженными бугенвиллеями с другой.

«Слишком уж легко нас впустили, – подумала Первин. – Странно, что у наваба охрана куда менее строгая, чем в родном доме Гюльназ».

Сама вилла была безусловно розовая: трехэтажная, оштукатуренная, выстроенная в ренессансном стиле; над окнами красовались замысловатые венки, вырезанные из зеленого камня, длинные галереи были украшены перилами из того же зеленого материала – Первин догадалась, что это варанпурский камень, про который говорила Кора. Первин он показался довольно бледно-зеленым, но, возможно, лишь потому, что ослепительно светило солнце.

Арман остановился у широкой входной двери.

– Мне зайти вместе с вами?

Первин подумала: в этом доме напали на Сунанду. Чутье подсказывало, что насильник был из числа гостей, но точно она ничего не знала.

– Да, давайте. Зайдем вместе, через парадную дверь.

К изумлению Первин, никто их не дожидался ни перед дверью, ни за ней, хотя она и стояла приоткрытой.

– Это княжеская резиденция? А где слуги? – пробормотал Арман, когда Первин распахнула дверь настежь.

– Есть здесь кто-нибудь? – окликнула Первин по-английски, в надежде привлечь внимание Коры. Похоже, обставить этот совсем недавно построенный дом мебелью никто не потрудился, хотя на стене у самой двери висело несколько картин: изображение дворца в раме, а также профессиональное фото Коры вдвоем с каким-то мужчиной, наверняка навабом – оба были в парадных княжеских костюмах. Первин впервые видела на стенах мусульманского жилья изображения людей: судя по всему, наваб Варанпура не слишком строго придерживался религиозных установлений, когда находился вдали от бдительного взора своих сановников.

Первин открылся длинный вестибюль, устланный блестящими плитами черного и белого мрамора. В первый момент в нем было пусто. Потом раздался какой-то топоток, и к Первин выскочила белая собачка, тявкая и вертя хвостом. Первин погладила ее по голове, сообразив, что именно этой славной зверушке предназначались сосиски, которые лежали в сумочке у Коры в день их первой встречи.

– Поверить не могу, что этот клубок пуха и есть чаукидар[65], – пошутила Первин, обращаясь к Арману.

– Не переживайте. На подъездной дорожке есть охрана, – резко прозвучало у нее за спиной.

Первин обернулась и увидела, что к ним незаметно подошел ослепительной красоты индус, одетый в костюм для верховой езды. Ростом под метр восемьдесят, с широкими плечами и атлетическим телосложением, которые дополняли волевой подбородок, орлиный нос и глаза с поволокой. Мало того, он еще был и светлокож, точно багдадский еврей – или Рудольф Валентино, подумала Первин, вспомнив слова Коры. Первин тут же поняла, почему Кора увидела в этом мужчине – а лет ему было никак не больше тридцати пяти – воплощение своей мечты.

– Ваше сиятельство! – произнесла Первин по-английски, потому что он говорил с ней на том же языке. Запоздало склонила голову, проявляя учтивость. – Мое имя Первин Мистри. Я знакомая бегум. Она пригласила меня заезжать в любое время, вот я и заехала. Я совершенно не хотела высказываться неуважительно об этой славной собачке. Она очень милая.

– Его зовут Роувер, – с четким выговором выпускника частной школы произнес наваб. – Я сообщу горничной бегум о вашем приезде. Можете подождать на веранде – вон та дверь прямо. Ваш шофер должен вернуться в машину или переместиться во двор для прислуги.

Первин кивнула. Она не видела причин для Армана сидеть в раскаленной машине; во дворе явно есть постройки и тень.

– Ошади! – рявкнул наваб.

Первин вздрогнула от изумления, услышав имя главной служанки Бхатия. Из дальнего конца вестибюля к ним приближалась своей шаркающей походкой Ошади, постукивая палкой по мраморному полу; она остановилась, не поднимая глаз, в добрых трех метрах от наваба.

Первин так и подмывало спросить, почему Ошади теперь работает на вилле «Варанпур», но она догадывалась, что, скорее всего, дело в Уме, которая регулярно помогала подругам-иностранкам с подбором прислуги.

Наваб на индустани распорядился, чтобы Ошади проводила Армана и принесла ему кувшин с водой. Когда они ушли, Первин заколебалась. Почему навабу нужно кого-то просить позвать Кору?

– Где бегум? – поинтересовалась Первин.

– Она сегодня поздно встала. Наверху. В нашей комнате. – Он смерил Первин оценивающим взглядом. – Отвести вас туда?

У Первин не было ни малейшего желания подниматься в спальню с человеком, который, возможно, пытался надругаться над Сунандой.

– Я с удовольствием поброжу вокруг дома, пока она одевается. Она мне говорила, что при вилле есть прекрасный пляж.

– Ей он очень нравится – она плавает почти каждый день, когда не ездит верхом, – сообщил наваб. – В Варанпуре, когда была такая возможность, она каждую неделю ездила на охоту, но у меня теперь нет на это времени – бизнес по экспорту камня быстро растет.

– Я слышала, что вы обещали пожертвовать камень на облицовку женской больницы, – сказала Первин, оглядывая вестибюль в поисках фрагментов зеленого. – Ведь резьба на потолке из него, да?

– Совершенно верно. Что касается больницы, я рад, что ничего не состоялось. – Наваб слегка скривился при этих словах.

– Почему?

– У дам самые лучшие побуждения, но самим им не добыть ни земельного участка, ни строительных материалов. Всем этим должны заниматься мужья, а для нас на первом месте всегда бизнес. Камень из Варанпура можно использовать и в других целях.

– Понятно, – ответила Первин, подумав по ходу дела, что это пренебрежительное отношение напомнило ей про Дварканатха Бхатия и его отказ от добрых намерений. – В таком случае разрешите откланяться, я схожу и посмотрю на ваш знаменитый пляж, пока бегум одевается.

– Можно не через главный вход – если вы пройдете в конец вестибюля и через стеклянную дверь, окажетесь прямо на берегу, – посоветовал князь, кивая на дальнюю дверь, которую недавно открыла Ошади. Он повел левой рукой, и Первин заметила тяжелое кольцо-печатку. О нападавшем Сунанда помнила немного, но в память ей врезалось впечатавшееся в кожу кольцо.

Первин осторожно двинулась через вестибюль, чувствуя облегчение от того, что наваб поднялся наверх, а не последовал за ней. Оставалось надеяться: он уведомит Кору, что Первин на берегу, – хотя рассчитывать на это не приходилось.

Выйдя из дома, Первин оказалась на длинной веранде, выложенной зеленым варанпурским камнем и обставленной чугунной мебелью – ярко-белая краска на чугуне была в большой моде. В конце веранда загибалась, Первин увидела ее короткую сторону, выходившую на небольшой сад с фонтаном. С этой стороны белая чугунная мебель была трогательного детского размера: столик и восемь стульев. Судя по мебели, навабу нравилось привозить в этот дом своих детишек из Варанпура. Кора была примерно того же возраста, что и айи из Бхатия-Хауса, наверняка она любила играть с юными князьями и княжнами. При этом по ходу визита в Мистри-Хаус Кора даже не упомянула про детей мужа. Говорила лишь о том, что сама пытается родить.

За верандой расстилался светлый песчаный пляж, дальше стояла небольшая прямоугольная постройка, побольше садового домика Мистри, с простыми стенами из тростниковых циновок и с бамбуковой крышей. Первин она напомнила укрытия для переодевания, которые ей доводилось видеть на побережье в Англии. Тогда она решительно отвергала предложения Элис присоединиться к ней, надеть купальный костюм и поплескаться в Атлантическом океане. Первин не нравилась температура воздуха, и она подозревала, что море будет вовсе ледяным.

Первин сбросила сандалии, спустилась с каменных плит веранды и зашагала по песку. Белые песчинки сильно нагрелись, и очень манила к себе вода. Первин приподняла подол сари и, миновав стулья, устремилась туда, где теплый податливый песок делался влажным и прохладным. У края воды мелкие пенистые волны принялись лизать ей ноги. Дальше волны были сильнее, и Первин поняла, почему Сунанда опасалась, что детей может унести.

Первин повернулась посмотреть на постройку на берегу. В короткой, обращенной к ней стене была дверь, закрытая снаружи на простую щеколду. Первин подошла, откинула щеколду, шагнула внутрь.

Внутри, как и говорила Сунанда, стоял полумрак, свет проникал лишь в щели между тростниковыми циновками и бамбуковыми стропилами крыши. В муссоны внутри наверняка все затапливало, как и в трущобах, где жила Сунанда.

Первин не сразу поняла, что задерживает дыхание. Медленно выдохнула, ощущая внутри тяжесть – от переживаний и нахождения в замкнутом пространстве. Она не любила тесных помещений, а это выглядело особенно удручающим.

В полумраке кое-что все же можно было рассмотреть, и Первин, обогнув пару низких скамей, заглянула в шкафчик, где лежали полотенца и короткие женские одеяния – купальные костюмы вроде тех, которые она видела на европейках в журналах. Не удержавшись, Первин взяла в руки платье без рукавов, к которому под юбкой были пришиты панталоны. Судя по длине, оно было бы чуть ниже колен – или даже короче, если надеть на Кору.

В дальнем конце комнаты располагалась тонкая деревянная стена, делившая помещение пополам, – с другой стороны лежали мужские купальные костюмы. На крючке у двери висел коровий колокольчик, такой же, какой Первин заметила на женской половине. Возможно, им пользовались в каких-то экстренных ситуациях.

Скрипучий звук оповестил ее о том, что дверь на женскую половину открыли.

Первин слишком живо успела представить себе, что случилось с Сунандой. Задохнувшись от ужаса, выскочила наружу через дверь на мужской половине и оказалась у самой воды. Можно вернуться в дом и поискать Ошади – пусть она отведет ее во двор для прислуги к Арману.

Но через миг открылась вторая дверь постройки, и на пороге показалась Кора в шелковом свободном одеянии до колен – выглядела она так, будто только что проснулась. Она смотрела на Первин, заслонив ладонью глаза.

– А, вот вы где! А я уж испугалась, что вас унесло в море!

– Я не умею плавать, – созналась Первин, чувствуя, как ритм сердца начинает выравниваться. – И очень об этом жалею. Я просто осматривалась.

– В нашей кабане? – Кора скрестила руки, скептически глядя на Первин. – Я думала, вы устроитесь на пляжном стульчике.

Первин выдавила улыбку.

– Я никогда не видела таких построек для купальщиков. Она называется кабана? Я не знаю такого слова.

– Оно, кажется, итальянское – или испанское. Поди догадайся. Не училась я в школе, где преподавали разные языки. – Кора шмыгнула носом, повернулась лицом к морю. – Можем поставить зонтики над стульями – они защитят нас от жары. Скоро принесут напитки.

– Было бы просто замечательно. – Первин было сподручнее разговаривать с Корой подальше от виллы. В обществе наваба она не чувствовала себя в безопасности. – Сходим на веранду, позовем Ошади?

– Секундочку. – Кора вернулась в кабану – дверь так и стояла открытой – и вышла с колокольчиком. Легко преодолела метров тридцать в направлении дома и громко затрезвонила. Через секунду на лужайке появился молодой человек в голубой форме и бегом бросился к ним.

Кора жестами объяснила, что он должен подтащить стулья туда, где волны накатывают на берег, и раскрыть зонты. Словами она говорила только о выборе напитков. Обратилась к Первин:

– Я люблю добавлять в апельсиновый сок немного шампанского. А вы?

– Я ужасно скучная, – извинилась Первин. – В такую жару мне хочется только чистой воды.

– Со льдом? – спросила Кора.

– Если у вас доступна подобная роскошь! – закивала Первин и повторила те же слова молодому человеку.

Они уселись, слуга ушел. Повисло неловкое молчание, Первин решила прервать его первой:

– Позвольте сказать, что я крайне сожалею о том, как все сложилось при нашей последней встрече. Я долго переживала после нашего разговора у меня в конторе.

– Так вы передумали и готовы представлять мои интересы?

Первин заколебалась – она не хотела врать бегум в лицо.

– Я бы хотела узнать побольше о деятельности больничного комитета. У меня состоялся краткий разговор с вашим мужем, и он упомянул, что мужья дам из комитета не оказывают им должной поддержки. Хотелось бы знать, кто на данный момент участвует в этом начинании.

И кто мог присутствовать на празднике, где было совершено нападение на Сунанду.

Бегум покусала губу, оставив красную полоску на одном из передних зубов.

– Вам придется спросить у них самих – на мои звонки они не отвечают.

– Вы имеете в виду… дам из комитета?

– Разумеется! – В голосе Коры звучала досада. – Может, я и ношу титул княгини, но белые дамы из этого города явственно дали мне понять, что я не там родилась.

– Но Австралия пользуется в Британии большим уважением – ей даже даровали статус доминиона в 1901 году! – Первин не стала к этому добавлять, что причиной, почему такую привилегию получила Австралия, но не Индия, стал расизм.

– Я при них стараюсь не болтать про свою семью, равно как и про свою карьеру певицы и танцовщицы, – мрачно произнесла Кора. – А они, похоже, считают, что Австралию основали как колонию для каторжников. Считается, что в Австралию мужчины ездят за лошадьми – не за женами.

– Смотрите, вот и слуга! – произнесла Первин. Когда на стол поставили напитки, Первин обратилась к Коре: – Я на этом чаепитии тоже чувствовала себя чужой. Услышала, что Ума упомянула ваш титул, и подумала, что вы, наверное, будете держаться особняком, может даже высокомерно. Но потом увидела, с каким состраданием вы себя повели в трудный момент. Вы очень по-доброму отнеслись к айе Умы, Сунанде, – добавила она, как будто забыв, что Кора и так знает имя айи.

– А, да. – Судя по голосу, лесть пришлась Коре по вкусу. – Я дала ей денег, потому что в семье Умы, как мне показалось, к ней относятся не слишком хорошо. В их глазах она ничтожнее ничтожного. Надеюсь, у нее все в порядке?

Судя по вопросу, Кора полагала, что Первин знает на него ответ. Причина тому могла быть лишь одна: Коре известно, что Первин представляет интересы Сунанды.

– Более или менее.

– Я очень сердита на Уму за то, что она не прислала эту девушку ко мне, как вот прислала айю помочь Серене Прескотт. Мне бы, признаться, ее помощь пришлась очень кстати, как и помощь Ошади.

– Вы очень великодушны, – откликнулась Первин, подумав, что Кора, возможно, еще не слышала, что Сунанду арестовали. Но знала ли Кора о том, что именно Сунанда была с детьми Бхатия на коктейле в честь дня рождения наваба? Имела ли хоть малейшее представление о том, что с Сунандой случилось?

– Какой у вас чертовски серьезный вид! В чем дело? – В глазах Коры мелькнуло любопытство.

– Я хотела бы вас расспросить о двух благотворительницах, Мадлен Стоув и Серене Прескотт.

– Господи всемогущий. – Кора испустила вздох, потом надолго приникла к бокалу. – Наваб познакомил меня с Мадлен, потому что у него тесные отношения с ее мужем. С Мадлен было довольно весело, пока не приехала Серена. После этого они сделались не разлей вода. Стоувы собираются купить участок рядом с Прескоттами, когда в горах начнется продажа земли. Тогда у меня будет еще меньше возможностей встречаться с Мадлен.

Первин увидела обиду у Коры на лице и отвернулась, чтобы та могла справиться со своими чувствами. Взгляд ее упал на ступни Коры – она загребала пальцами песок. Ступни были очень крупные, да еще и ногти оказались выкрашены в красный цвет, как и на руках.

– А Стоувы были на вашем празднике в мае? – Узкие изогнутые брови Коры удивленно поползли вверх, Первин сообразила: Коре может показаться странным, что Первин известно про праздник. Она решила вывернуться: – Мне невестка докладывает про все приемы, про которые узнаёт.

– Да, они приезжали. Я пригласила многих дам из больничного комитета, но помимо Мадлен приехала только одна. Они друг с дружкой почти не были знакомы. Праздник был скорее для рогачей.

– Еще одно слово, которого я не знаю. – Первин улыбнулась, давая молодой собеседнице продемонстрировать свое превосходство.

Кора расхохоталась.

– Рогач – это название самца оленя. Праздник для рогачей значит для мужчин. Бомбейские приятели Мэнни – по скачкам, по бизнесу – любят повеселиться. Я в тот вечер и сама немного перебрала.

– А дети на празднике были? – осведомилась Первин. Кора резко погрустнела, поэтому она добавила: – Я заметила симпатичный столик со стульчиками на веранде.

Кора улыбнулась:

– Эту мебель выбрала я. Да, были старшие дети Умы и Парвеша Бхатия. Я сама об этом попросила, потому что приехали несколько отпрысков Мэнни – на поезде. Мне некогда было за ними присматривать, нужно было исполнять хозяйские обязанности.

– И как, младшим было весело?

– Вроде да. Они общались на гуджарати. Ужасно, что Ума не приехала.

Первин вспомнила слова Сунанды о том, что Ума не приехала только потому, что не хотела вызывать зависть у Мангалы, однако повторять слова клиентки не имела права. Вместо этого вслед за Корой зарылась пальцами ног во влажный песок. Нужно было делать вид, что она совершенно расслаблена.

– Я обратила внимание, что Ошади теперь работает у вас. Если будут еще праздники, детей можно будет доверить ей.

– Мне кажется, она для этого старовата, да еще и хромая. – Кора, нахмурившись, смотрела в пустой бокал. – Но я очень рада, что она теперь наша служанка.

«Почему?» – гадала Первин; спрашивать было неприлично.

– Давно она здесь?

– Приехала на повозке в воскресенье. – Кора приподняла тонкие выгнутые брови. – Парвеш уволил Ошади, Ума ее пожалела и дала денег, чтобы она смогла сюда добраться.

Первин опешила.

– Но почему, позвольте, Бхатия выставили за дверь надежную доверенную служанку?

Кора бросила взгляд в сторону домика, потом снова устремила его на Первин.

– Вы слышали про безвременную кончину сэра Дварканатха?

К этому Первин была готова.

– В сегодняшних газетах сказано, что причиной стало отравление ацетатом свинца. Но как это может быть связано с увольнением Ошади?

– Мужчины не сами готовят себе еду, значит, проще всего свалить отравление на женщину, которая этим занимается. – Кора возвела глаза к небу, а потом закрыла, ослепленная солнцем.

– Но готовила не Ошади. – Первин задумалась. – Правда, она поила всю семью чаем.

– Она мне то же самое сказала! Думаю, Парвеш решил, что проще будет избавиться от Ошади, чем Уме потом выслушивать, что она плохо заботилась о свекре.

Эти рассуждения соответствовали тому, что уже стало достоянием общественности: причина смерти – отравление, однако полиция пока не высказалась о том, было ли оно преднамеренным. Первин задала еще один вопрос:

– По-вашему, Ошади говорит правду?

– У меня нет оснований сомневаться в ее словах. – Кора постучала пальцами по подлокотнику пляжного стула. – Меня столь вопиющее поведение Парвеша Бхатия как раз не удивляет. Я предложила мужу больше не вести с ним никаких дел.

– Какое поведение вы имеете в виду?

– Он лезет не в свои дела, – пробормотала Кора. – И всем известно, что бизнес Бхатия катится под откос с тех пор, как Парвеш начал играть в нем заметную роль. А еще он испортил мне праздник – уехал с детьми совсем рано. Один сбежал – другие неизбежно за ним последуют.

– Полагаю, участие Парвеша в благотворительных начинаниях жены действительно можно считать попыткой влезть не в свои дела. Интересно, сам ли лорд Бхатия принял решение не передавать склады под строительство больницы?

Кора прищурилась.

– Мне не кажется, что Ума умеет лгать, хотя и умеет уходить от ответа. И кстати, не стала заступаться за Ошади, когда Парвеш ее уволил.

– Большинство женщин не решатся оспаривать решение мужа, – заметила Первин и тут же увидела удивление во взгляде Коры. – Важно другое – вы подарили Ошади новую жизнь, взяв ее на работу.

– М-м-м-м. – Кора шмыгнула носом, но, когда Первин посмотрела на нее, обронила: – Как мне нравится морской воздух. Вот только сегодня тянет гнильцой.

– У вас обоняние лучше моего. Может, на берег вымыло дохлую рыбу? – Первин пригубила воду, гадая, не пытается ли Кора скрыто высказать неудовольствие. В любом случае Кора успела опорожнить бокал, а оставаться на второй Первин не собиралась. Она попробовала прояснить последний вопрос: – Кстати, а есть у вас список гостей того праздника?

– Наверное, но это не имеет никакого значения. Вас я приглашу на другой, где будут гости посимпатичнее.

Первин обрадовалась, что у Коры не возникло подозрений.

– Вы упомянули, что на празднике были владельцы скаковых лошадей и бизнесмены. Их имена могут быть полезны для составления нового списка жертвователей на больницу. Преимущество в том, что они уже у вас в руках…

– Ничего подобного! – Кора встала и двинулась к морю. Зашла на несколько метров в воду, почти замочив край накидки.

Первин последовала за ней, но зашла только по лодыжку.

– Я так стараюсь, но мне очень тяжело, – произнесла Кора. – Иногда даже думаю вернуться домой, но что меня там ждет?

Первин почувствовала сострадание.

– А почему вам тяжело, дорогая?

– Я не знаю того, что знают другие женщины, – пояснила Кора, проводя ладонью по волосам. – Заказываю платья, не ведая, что самая модная портниха – мисс Маршалл, а не миссис Уилсон. Не знаю, что приглашения на прием не положено печатать в типографии из Санта-Круза, приемлемым считается только Хаддлстон из Южного Бомбея. Мадлен сказала, что у представителей нашего класса принято использовать только гравировку. Она очень мила со мной, но я такая тупица.

– Вы очень молоды для вашего положения, – попыталась утешить Кору Первин. – И как по мне, снобы никогда вами не будут довольны. Они и собой-то недовольны.

Кора бросила на море последний тоскливый взгляд, повернулась в сторону виллы. Заслонила глаза от солнца и сказала:

– Я вижу на веранде Ошади. Это может означать, что муж хочет поговорить со мной.

– Признак толковой прислуги. – Первин попыталась говорить подчеркнуто великосветским тоном. – Всегда под рукою, когда нужна, но незаметна, если чувствует себя лишней.

– Ха! – фыркнула Кора. – Я, вообразите себе, выросла без прислуги.

Первин легко могла себе это вообразить и радовалась тому, что Кора не приукрашивает своего прошлого, даже после всех неприятных взаимоотношений с окружением мужа.

– Отнесем бокалы в дом, чтобы Ошади сюда не ходить?

– Нет, их уберет мальчик, который нам их принес.

Кора шла на несколько шагов впереди Первин, уверенно ступая босыми ногами по сыпучему песку. В походке ее чувствовалась такая решимость, что Первин сказала себе: рано или поздно она обязательно обретет должное место в бомбейском обществе. А если нет – удастся ли ей заполнить жизнь чем-то стоящим?

Когда они подошли к дому, появился все тот же молодой слуга, он нес два тазика с теплой водой.

– Присядем ополоснуть ноги, – обратилась Кора к Первин, указывая на два ротанговых стула на веранде. – Мэнни не терпит даже песчинки на полу.

Странно это было и щекотно – чувствовать, что тебе моют ноги. Закончив омовение, слуга обсушил им ступни мягким хлопковым полотенцем и подал Первин ее вычищенные сандалии.

– Я пойду к мужу, – объявила Кора, надевая туфли на высоких каблуках, открывавшие носки. – И вряд ли вернусь, так что… давайте на всякий случай попрощаемся.

Первин заключила из этих слов, что Кора зачем-то срочно нужна мужу; что ж, в этом случае Первин сможет переговорить с Ошади. И она с благодарностью произнесла:

– Очень рада была вас видеть, Кора. До новых встреч. Я правильно поняла, что вы собираетесь на Бал юристов?

– Я этого не говорила, но с удовольствием поеду, если и вы там будете. – Глаза Коры блеснули. – Может, удастся уговорить мужа. Ну, пока-пока!

Первин поманила к себе Ошади – та стояла в стороне от ротанговых стульев, слегка скрючившись над своей палкой. Первин ласково произнесла:

– Вот мы опять встретились. Как вам на новом месте?

Ошади посмотрела на нее едва ли не с робостью.

– Очень странно. Как-то не чувствую себя дома. Я никогда не видела такого современного дома и таких людей!

– Ошади, садитесь, пожалуйста. – Первин указала на стул, где раньше сидела Кора. – Вам трудно будет дотянуть до конца дня, если вы совсем не будете отдыхать.

Чуть поколебавшись, Ошади опустилась на стул, аккуратно поставила рядом палку.

– Как Сунанда?

Первин задумалась, что ответить: лучше, наверное, не тревожить пожилую служанку новостью о повторном заключении.

– Ожоги заживают. И я уверена, что она бы попросила меня передать вам привет.

– Она, наверное, как и я, тоскует по Бхатия-Хаусу. – Ошади перевела печальный взгляд на прекрасный морской вид. – Здесь все не так. Ума-бхабху сказала, что я член семьи. Она-то знает: это я научила ее, как ухаживать за свекровью и делать так, чтобы нана-сет не сердился.

– Нана-сет – это сэр Дварканатх?

Ошади кивнула:

– Да. Мы так его называли, потому что он был главой дома. Теперь это титул Парвеша. Вот только он его совсем не заслуживает!

Первин подумала: видимо, Ошади обижена на то, что Парвеш ее выгнал.

– Сэр Дварканатх вам нравился больше? В смысле, он был хорошим главой семьи?

Взгляд Ошади метнулся в сторону – она будто бы проверяла, что рядом никого нет.

– Он достойно обращался со слугами, хотя и не был полностью порядочным человеком.

– В каком смысле? – спросила Первин, заинтригованная словами Ошади. У нее затеплилась надежда, что Ошади может знать, кто был врагами сэра Дварканатха в бизнесе – кому могло быть выгодно испортить ему репутацию, обвинив его служанку в аборте. – У него были неприятные друзья?

Ошади покачала головой:

– Нет. Я хочу сказать, что он не от души делал добрые дела – больницей никогда не интересовался. А еще притворялся религиозным, а сам нарушал установления индуизма.

– И что он делал вопреки религиозным установлениям?

Ошади приподняла седые брови.

– Часто пил спиртное. Тайком – об этом даже мотабхаи не знал. Его отец старался держать лицо перед другими индуистами.

– А вы откуда знаете, что он пил?

– Я была экономкой, – ответила Ошади. – Каждый вечер перед тем, как лечь спать, обходила весь дом – у меня была собственная комнатка. У единственной из всей прислуги, – добавила она с гордостью. – Обходы я совершала по ночам, когда все уснут, и иногда заставала его в гостиной – он засыпал там, потому что много выпил. Это случалось особенно часто, когда у него были проблемы в бизнесе. Я находила бокалы со следами желтой или коричневой жидкости на дне. Он пил бренди. Сын его пил джин, причем только с англичанами, чтобы они не чувствовали себя неловко.

Первин вспомнила: единственное, что тогда покоробило ее в элегантной гостиной, – отпечаток пальца на стекле поставца с крепкими напитками. Возможно, его оставил сэр Дварканатх.

– Ясно. А спиртное держали, чтобы угощать деловых посетителей-европейцев?

– Да. Но когда я в воскресенье уезжала, мотабхаи велел убрать все бутылки со спиртным.

Именно в воскресенье Первин случайно столкнулась с инспектором Прескоттом, который сообщил ей, что причиной смерти стало отравление ацетатом свинца.

– А вы не думаете, что бутылки забрали, чтобы их могла осмотреть полиция?

– Откуда мне знать? Мне было велено срочно покинуть дом. Сэр Дварканатх не хотел бы, чтобы пришедшие с соболезнованиями видели эти бутылки.

Первин поняла, что ей пора. Встала, расправила сари.

– Ну, теперь вы живете совсем в другом месте. Надеюсь, что наваб и бегум будут с вами уважительны и добры.

– Молодая мадам любит поговорить, но нам не обойтись без посредника, который переводил бы ее вопросы на маратхи. – Ошади встала, аккуратно подравняла свой стул со стулом Первин. Удостоверившись, что все идеально, она добавила: – Муж ее неприятный человек, но ведь почти все мужчины таковы. По крайней мере, его я могу понять, когда он говорит на гуджарати.

– Мне очень приятно поговорить с вами на маратхи. – Первин достала из портфеля свою визитную карточку. – Вот мой адрес, рабочий и домашний, с одной стороны по-английски, с другой – на маратхи. Я работаю на Брюс-стрит, наша контора называется Мистри-Хаус. В Форте все знают, как ее найти.

Ошади сжала карточку в кулаке, потянулась за палкой.

– Зачем мне такая карточка?

Первин подумала, говорить ей или нет, что в этом доме пытались надругаться над Сунандой, но вспомнила о профессиональных обязательствах, которыми руководствовалась и в разговоре с Корой.

– Пусть у вас будет мой адрес на случай, если понадобится поговорить.

Когда они ехали из Джуху, Арман упомянул, что, пока он дожидался во дворе, к нему подошла Ошади и стала задавать вопросы о самочувствии Сунанды.

– Я не стал говорить, что она опять под арестом. Не знал, хотите ли вы сохранить это в тайне, так что всегда лучше промолчать, верно?

– Да. Вы поступили совершенно правильно. – Первин подозревала, что Ошади просто переживает за девушку, тем не менее пожилой женщине не следовало знать никаких подробностей. – По дороге домой сделаем одну остановочку в Санта-Крузе. Мне нужна тамошняя типография. И еще я хочу купить пачку сосисок и отвезти Джону.

– Португальские сосиски отменно вкусные, – согласился Арман, светлея лицом.

Первин улыбнулась ему в зеркале заднего вида и добавила:

– Вам точно достанется на обед.