Искупавшись и переодевшись в чистое, Первин решила, что не будет отменять никакие дела. Когда Арман остановил машину перед полицейским участком Гамдеви, она взглянула на громоздкое серое здание в новом свете. Ужасно было, что Сунанда томится там внутри, однако здесь она была хоть как-то защищена от неведомого врага.

После недолгого ожидания Первин провели в камеру. Через прутья решетки она увидела, что Сунанда лежит на спине на койке, покрытой лишь тонкой простыней. На полу распростерлась другая женщина, изможденная и одетая в лохмотья, она с любопытством рассматривала Первин.

– Нужно поговорить в другом месте, – обратилась Первин к Сунанде через решетку, после того как та, вздрогнув, пробудилась.

Охранник, поворчав, позволил им вдвоем пройти в пустующую камеру, расположенную в дальнем конце блока. В камерах сидело много мужчин, они улюлюкали и выкрикивали непристойности вслед двум женщинам.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Первин, когда они уселись вдвоем на скамью в пустующей камере.

– Ожог побаливает, но, кажется, меньше, – сказала Сунанда, приглаживая всклокоченные со сна волосы. – Я дважды в день хожу в лазарет за мазью. Вчера вечером приходила доктор Пенкар. Уговорила охранников принести мне койку. Но эта новенькая хочет забрать ее себе.

Первин скривилась, поняв, что по возвращении в камеру Сунанде предстоит отстаивать свои права.

– Я напомню охраннику, что койка нужна вам по медицинским показаниям. Я удивлена, что мне не звонили из полиции и не просили присутствовать на допросах. С вами еще кто-то разговаривал? Вас не били, к вам не прикасались? – Первин намеревалась задокументировать все травмы своей подзащитной.

– Нет. – Сунанда выжидательно посмотрела на нее. – У вас есть новости – вы нашли этого А.В. Томара?

– Пока нет. Но этой ночью у нас дома случилась неприятность. Подожгли садовый домик, Гита едва не погибла. По счастью, нам удалось ее вытащить через окно.

Сунанда резко втянула воздух.

– Какой ужас! Что с Гитой?

– Она в состоянии говорить, но немного пострадала, – сообщила Первин. – Я хотела с вами это обсудить.

Она рассказала про расспросы и приставания, про странного незнакомца, который приходил за полсуток до пожара.

Сунанда молчала, а когда заговорила, голос ее звучал неуверенно.

– Вы думаете, он устроил поджог, потому что она отказалась с ним разговаривать?

– Возможно, но не исключено, что, поскольку Гита сказала ему, что живет в садовом домике не одна, он мог рассчитывать на то, что вы тоже погибнете при пожаре. Или принял Гиту за вас. Он спросил, как ее зовут, но она отказалась отвечать.

Сунанда сощурилась.

– Как он выглядел? На каком языке говорил?

Первин повторила описание Гиты, Сунанда ответила не сразу:

– Описание подходит многим мужчинам. А то, что он говорил на маратхи, еще не значит, что он маратх. В этих краях все так говорят.

– Вы рассуждаете как юрист, – похвалила клиентку Первин, вызвав у нее на лице слабую улыбку. – Скажите, когда вы в пятницу ездили к Бхатия, вы кому-то говорили там – или по дороге, – что до суда останетесь жить у нас?

– Я сказала Ошади. Но зачем бы ей передавать это злому человеку? Она сказала, что будет молиться, чтобы на суде все закончилось хорошо.

Первин согласилась: Ошади совершенно не склонна к двуличию. Да и откуда у пожилой, достаточно небогатой служанки деньги и возможности нанять поджигателя с покушением на убийство?

– Знала доктор Пенкар, – размышляла Первин вслух. – Еще я сказала Уме Бхатия, когда ходила к ней в пятницу. Моя невестка Гюльназ впервые услышала про вас, только когда Гита сообщила Джону, что вы исчезли. Кстати, Гюльназ хотела, чтобы вы стали айей Хуши, так что она к вам хорошо относится.

Сунанда кивнула и добавила:

– Видимо, этот, который говорил с Гитой, потом швырнул зажигательную бутылку в домик. Может, решил, что мы выскочим наружу, тут он ее и поймает. Мужчины, они такие – охотятся на беззащитных служанок.

Первин не стала упоминать про то, что дверь подперли столиком, – ей показалось, что Сунанда намекает на что-то важное. Но Первин уже знала, что спрашивать напрямую бессмысленно. Придется вытягивать информацию по капле.

– Я пытаюсь привести в систему факты, связанные с вашим делом. Чай вы выпили в субботу. А что вы делали накануне, в пятницу? Помните, куда ходили?

– В тот день в Бхатия-Хаусе было много разных дел. – Сунанда глядела мимо Первин, будто восстанавливая в памяти что-то очень давнее. – Утром я играла с детьми, ближе к вечеру мотабхаи сказал, что берет детей с собой на праздник на пляже Джуху. Это довольно далеко, мне нужно будет ехать на машине.

– Мотабхаи? – уточнила Первин, вспомнив сказанное Говиндом: это слово, обозначающее старшего брата, Сунанда выкрикивала в кошмаре. Только сейчас Первин поняла, что Сунанда могла говорить о человеке, не состоявшем с ней в родстве, просто старшем и заслуживающем уважения. – Мотабхаи тоже работает в Бхатия-Хаусе?

– Нет-нет! – поспешно возразила Сунанда. – Парвеш Бхатия – старший сын в семье.

Первин застыла на миг, переваривая информацию. Если Сунанда звала во сне Парвеша, значит, много о нем думала.

– А вам удобно было ехать в машине только с детьми и мотабхаи, без Умы?

Сунанда кивнула:

– Да. Зато на празднике одна белая мемсагиб очень жаловалась, почему Ума не приехала.

– Это была бегум Кора, та, которая дала вам денег после происшествия с Ишаном?

– Я мало что помню про чаепитие, – призналась Сунанда. – Я вообще стараюсь забывать все плохое.

Первин почувствовала сострадание к девушке, но теперь важно было внести полную ясность в эту новую историю – ради самой Сунанды. Первин подумала: не исключено, что ночные страхи Сунанды связаны с тем, что Парвеш пытался над ней надругаться.

– А в каком настроении мотабхаи был на празднике? – Первин решила пользоваться этим словом, потому что, скорее всего, именно так Сунанда называла Парвеша Бхатия в своих мыслях.

– Не могу вам сказать, я была с детьми. Он сказал, что они могут походить по воде, но не купаться. А детям других гостей разрешили заходить в воду. Я там была единственной айей на всех, было очень страшно. – Сунанда прикрыла глаза, а когда снова подняла их на Первин, в них плескался страх. – Волны были огромные. Детей могло унести, и они бы утонули!

Первин попыталась представить себе эту сцену.

– Вам пришлось кого-то спасать?

– Глубоко они не заходили. Но мы все промокли, и я обрадовалась, когда пришла служанка из дома и сказала, что детям подают чай.

– А где его подавали?

– На веранде. В одном конце накрыли для детей, в другом для взрослых. – Сунанда глубоко вздохнула и спросила: – Нужно еще рассказывать?

– Все, что вы скажете, останется между нами. – Первин дотронулась до ее руки. – И если рассказать все как есть, может стать легче. Не попробовав, не узнаешь.

Сунанда немного помолчала, потом продолжила шепотом:

– Когда я уже подходила к веранде, вышел слуга и сказал: мемсагиб не нравится, что я хожу перед гостями в мокром сари. Он сказал, что присмотрит за детьми и чтобы я пошла и высушила одежду. Указал на домик, стоявший у самой воды, – я туда уже раньше заходила обсушить детям ноги. Я знала, что там внутри есть полотенца, поэтому согласилась.

– Слуга проводил вас туда?

– Нет. Я побежала по песку, чтобы надолго не отлучаться от детей, потом в последний раз взглянула на виллу, прежде чем зайти. Слуга действительно смотрел за детьми.

– А что было потом?

– Я вошла внутрь и… – Сунанда содрогнулась и уронила лицо в ладони.

Первин заговорила как можно мягче:

– Все в порядке. Вы больше не там.

Сунанда продолжила чуть слышно:

– Я заперла дверь. Думала, что там безопасно. Но ошибалась…

– Вы поступили совершенно правильно! – Первин обняла Сунанду за плечи, но та так и не подняла глаз.

– Я вытерлась. – Долгое молчание, а потом Сунанда прошептала: – Уже завязывала сари, и тут он пришел с другой стороны.

– Какой стороны? – Первин решила начать с этого, а не с вопроса, кто именно пришел.

– В домике было две комнаты – я толком не разглядела, что и как, потому что было довольно темно. Видимо, второй вход тоже был. Но вошел он совсем тихо.

Первин так явственно представила себе эту сцену, что ужас, который испытывала Сунанда, заклубился и у нее в голове.

– Я крикнула, что извиняюсь, – думала, он рассердился, что я забралась в домик без спроса. Но он ничего не сказал, просто толкнул меня на землю. От него пахло спиртным, той штукой, которую вы мне давали у себя в доме. Я отвернулась и закричала – думала, кто-то услышит. – Голос Сунанды сорвался, и заговорить снова она смогла только через несколько секунд. – Он ударил меня по затылку. Я думала, он меня убьет.

– Какой кошмар. – Первин чуть не всхлипнула, наконец-то услышав всю правду. Она знала, что вряд ли клиентка согласится потом вернуться к этому разговору – значит, нужно сейчас выяснить как можно больше. – Это был тот слуга, который велел вам просушить сари?

– Это был не слуга. Богатый человек. На пальце у него было тяжелое кольцо, я почувствовала, когда он меня придавил. – Сунанда наконец-то оторвала ладони от лица, медленно подняла голову и посмотрела на Первин. – Больше я ничего не помню.

Первин вытянула руки, взяла влажные ладони Сунанды в свои.

– Вы вели себя совершенно правильно. Что было потом?

– Я услышала голос мотабхаи. – Сунанда говорила совсем тихо, но уже спокойнее. – Он пришел и спас меня, но мне было ужасно стыдно. – Голос ее прервали судорожные рыдания.

– Пришел он, потому что переживал за вас! – проговорила Первин, мгновенно проникнувшись к Парвешу уважением. – А напавший на вас убежал?

– Я спрятала лицо и почти ничего не видела. Мотабхаи заговорил с ним по-английски. Сказал… – Она помедлила, старательно вспоминая. – «Дружище». Я это слово знаю, потому что слышала его у детей на уроках английского. А потом он сказал: «Чалло».

«Чалло» означает «пошли» или «я пошел», слово используется в Индии во многих языках. Употребляют его и живущие в Индии европейцы.

– Он что-то еще сказал? – осведомилась Первин.

Сунанда долго молчала, а потом произнесла:

– Больше я никаких слов не помню. Слышала, как открылась дверь, а потом мотабхаи сказал мне, что тот человек ушел.

– Вы говорите, мотабхаи говорил с ним по-английски. Значит, человек этот, скорее всего, был европейцем?

– Не знаю. – Сунанда посмотрела на Первин беспомощным взглядом.

– Когда он толкнул вас на землю, вы не разглядели цвета кожи у него на шее и на руках?

– Был вечер, там тени гуляли… – Сунанда снова содрогнулась. – Руки у него были светло-коричневые, но, может, мне так показалось в темноте.

Первин подумала: возможно, Парвеш заметил, как один из европейцев отделился от компании и пошел в сторону пляжа. Как он в противном случае мог понять, что Сунанда нуждается в помощи?

– А вы сказали мотабхаи о том, что пойдете в домик?

– Нет. Но дети знали, куда я иду. Может, Ишан побежал к отцу. Он у нас шустрый, вы же знаете. – Сунанда говорила все торопливее.

Первин оценила, что Сунанда не сломалась от ее расспросов, и решила выяснить еще одну вещь:

– Я понимаю, что вы не вглядывались, но, как по-вашему: Парвеш угрожал этому человеку? Может, была драка?

– Нет. Он говорил совсем не сердитым голосом, вроде как в шутку. Но своего добился. Нехороший человек ушел. Мотабхаи сказал, что выйдет наружу и покараулит, пока я оденусь. Сказал, что отвезет нас с детьми домой, и запретил про это рассказывать Уме-бхабху. Чтобы она не расстраивалась.

Парвеш говорил так, как обычно говорят мужчины, но Первин показалось, что в результате Сунанда почувствовала себя виноватой. Это укрепило Первин в решимости установить личность нападавшего. Нужно, чтобы хотя бы Сунанда, Джамшеджи и она сама узнали всю правду.

– А перед уходом вы не заметили, чтобы кто-то вел себя странно, поглядывал на вас?

– Мне казалось, что на меня все смотрят. – Голос Сунанды пресекся. – Сари у меня было мокрым, а теперь еще и в крови. По дороге домой мотабхаи остановил машину у лавочек на прибрежной дороге. Дал мне денег, чтобы я купила новое сари, а детей в это время накормил кульфи.

– А что стало с тем сари, в котором вы были на празднике? – спросила Первин.

– Я его выбросила за лавкой.

Первин была уверена, что сари не найти – его наверняка подобрала какая-нибудь нищенка, выстирала и отдала еще кому-то, поносить или разрезать на куски для других целей.

– Вы сказали, что чай выпили на следующее утро. Значит, вы обо всем рассказали Ошади?

– Я не хотела ничего говорить, – произнесла со слезами в голосе Сунанда. – Но Ошади сразу заметила, что у меня новое сари, хотя оно было почти того же цвета. А еще увидела синяки у меня на руках и на шее и спросила, кто меня обидел. Я сказала, что сама не знаю. Она ответила, что этот человек негодяй, а мне посоветовала больше об этом не думать. А потом добавила, что мне стоит выпить ее чая – станет легче.

Первин подумала: Ошади, видимо, решила, что Сунанду изнасиловали.

– А что она вам сказала про этот чай?

– Сказала, что он полезный для здоровья, но от него может немного поболеть живот. И месячные могут начаться раньше срока, но это только на пользу. Они в тот же день и пришли.

– Я хотела бы поговорить с мистером Бхатия об этой истории с глазу на глаз. Уверена, что он знает имя вашего обидчика…

– Не надо, пожалуйста! – взмолилась Сунанда. – Мотабхаи спас мне жизнь. Не нужно ему новых неприятностей.

– Я восхищена вашей заботой, но то, что с вами произошло, считается преступлением. Как вы считаете, должно свершиться правосудие? Должен этот человек заплатить за нанесенную вам обиду?

– Нет. – Сунанда поднялась со скамьи и отошла в угол камеры, будто стараясь оказаться как можно дальше от Первин.

– Но в тюрьме должен сидеть ваш обидчик, не вы! – Первин услышала, как голос ее звенит от досады.

– Меня и так уже обвинили в аборте. Как я найду новое место, как вернусь жить к брату, если все узнают, что я нечиста?

Слова, которые Сунанда прошептала чуть слышно, были одновременно и душераздирающими, и безжалостно правдивыми. На Первин вдруг накатила ненависть к миру, в котором они жили, – миру, где мужчине дозволено безнаказанно надругаться над женщиной, потому что женщине стыдно будет потом про это кому-то рассказать.