Первин снилось, что она держит Хуши на руках. Они вдвоем наслаждаются блаженным покоем на балконе, но вот прямо на них летит птица. Это Лилиан, не игривая, а рассерженная, она дерет Первин когтями и громко кричит.

Очнувшись, Первин услышала попискивание Лилиан и негромкий кашель – явно кашляла Хуши.

Видимо, звук был таким тихим, что Хиба не проснулась, потому что, дернув за цепочку на ночнике, Первин ее не увидела. Вспомнив, как это опасно, если лежащего ребенка стошнит, Первин кинулась к колыбельке. Отвела в сторону москитную сетку, подхватила девочку на руки.

Прижала к груди, похлопала по спинке. Хуши не срыгнула ни молока, ни желчи, а тонкий хлопковый подгузник сидел плотно и был сухим.

Хуши кашлянула снова, а Первин почувствовала, что снаружи тянет дымом. Прижав к себе племянницу, она вышла на балкон, откуда открывался вид на медленно колышущийся столб дыма и красное пламя. Птицы, обычно молчащие по ночам, перекрикивались и перелетали с дерева на дерево. Лилиан металась в клетке и испуганно пищала.

Первин не видела источника пламени, но сообразила, что, видимо, горит летняя кухня перед садовым домиком. В сухую погоду трава напоминала трут – огонь запросто мог перекинуться в сад и уничтожить не только дуплекс Мистри, но и все вокруг.

– Гита! – окликнула Первин. Девушка обычно спала на верандочке у домика – если она и сейчас там, то, возможно, уже задохнулась в дыму. Хуши опять закашлялась, закряхтела – ее, видимо, напугало стремительное биение сердца Первин.

Первин открыла клетку Лилиан, и та влетела в спальню. Вдохнула чистого воздуха, испуганный писк прекратился. Первин, не обращая на нее внимания, выскочила в коридор и обнаружила там Хибу: та медленно поднялась, расправляя ночное сари, и протянула руки, чтобы взять Хуши.

– Проголодалась?

– Нет! В саду пожар! Хуши и Лилиан учуяли дым и разбудили меня.

Хиба зажгла в коридоре свет. И тут же спросила:

– А где Гита?

– Не знаю! Пойду выясню, – ответила Первин, передавая Хибе ребенка. – Отнесите, пожалуйста, Хуши вниз, в гостиную. И держитесь поближе к входной двери.

– Да, и, если понадобится, мы выйдем наружу! – Хиба явно пыталась приободрить Первин. – А что ваши родители? И Джон-сагиб?

– Джон живет на квартире, как и Арман. Идите вниз, я разбужу родителей.

Хиба ушла, а Первин промчалась по коридору и распахнула дверь в спальню родителей.

– Что такое? – осведомился сонным голосом Джамшеджи. – Еще не утро, слишком темно. Это у тебя птица на плече?

– Пожар! – выкрикнула Первин, включая в комнате свет. – Снаружи, на заднем дворе. И я не знаю, где Гита! – Первин жестом попросила Джамшеджи последовать за женой, которая уже вылезала из постели.

– Гита обычно спит снаружи на койке. – Камелия торопливо встала, накинула шаль поверх ночной сорочки. – Она к нам не пришла… ох, ужас-то какой!

Первин махала рукой у отца перед глазами, пока он не зашевелился.

– Папа, идем со мной, немедленно. Растома тоже нужно разбудить!

– Я схожу за ним, – вызвалась Камелия, подхватывая с бюро связку ключей. – Пусть в кои-то веки послушается свою мать!

– И вызови пожарных! – крикнул ей вслед Джамшеджи, вставая и направляясь к двери.

Первин первой сбежала по лестнице, слыша за спиною шаги отца. Они вышли через заднюю дверь, выскочили на веранду. Первин бросилась по теплой траве к источнику дыма – и тут оправдались самые страшные ее ожидания.

Горел садовый домик – крыша и одна стена.

Первин подбежала к пламени, закашлялась в дыму, заметила, что на веранде пусто, нет даже койки. А вот к двери оказался придвинут железный садовый столик, так что открыть ее изнутри было невозможно.

Первин обернулась и посмотрела на отца – тот тоже не отводил глаз от препятствия, исключавшего возможность побега.

– Гита, мы здесь! – выкрикнула Первин, пытаясь оттащить столик. К ней присоединился Джамшеджи, они справились. Первин дотронулась до раскаленной ручки двери и отдернула ладонь, да так, что едва не упала на спину.

Услышала за спиной отцовский голос:

– Дверь слишком горячая, открывать ее опасно. Возможно, Гита потеряла сознание в дыму. Вряд ли мы сможем что-то сделать до приезда пожарных.

– Я ее не брошу! – воспротивилась Первин. А что, если их отделяет от Гиты стена огня и девушка молит о спасении?

– Господин Мистри! Мы принесли воду! – раздался сзади чей-то голос. Мучительные мысли Первин прервало появление десятка мужчин-соседей – одни бежали с улицы, другие перелезали через ограду, а снаружи им передавали ведра с водой.

– Спасибо. Мы вызвали пожарных, но не знаем, когда они приедут! – крикнул в ответ Джамшеджи.

Первин вспомнила, что на задней веранде стоит ваза, в которую собирают дождевую воду. Она бросилась туда, но рядом уже стоял Растом – он наклонил к ней вазу, показывая, что та пуста.

– Мама сказала, что Хуши еще в доме! – Голос его звенел от тревоги.

– Да. Она с Хибой, они у входной двери и готовы, если что, выходить. – Первин в отчаянии посмотрела на брата. – Папа говорит, что Гита могла потерять сознание в дыму или обгореть в домике. Мы ничего не знаем!

– Попробуем ей помочь. – Растом бросил пустую вазу и побежал в сторону миниатюрного пекла, вокруг которого суетились мужчины – плескали воду в огонь, но она тут же испарялась. Растом оглянулся на Первин и добавил: – Можно влезть в окно!

Первин побежала за ним следом к северной стене постройки – там под самой крышей располагался ряд узких длинных окон.

– Дайте гладильную доску! – крикнул Растом соседям, и трое из них тут же принесли металлическую доску, которую Джамшеджи и Первин обнаружили у двери. Вместе с Растомом мужчины подтащили крепкую доску к стене домика прямо под окнами. Растом тут же на нее вскарабкался.

– Видишь ее? – крикнула Первин, страшась услышать ответ.

– Да, – бросил Растом, а потом повернулся к окну: – Гита, не бойся. Можешь долезть до окна? Нет? Тогда подвинь стол и встань на него. – Повернувшись к Первин, Растом объяснил: Гита добралась до окна, но говорит, ей в него не протиснуться.

– Расширь его!

– Я бы с удовольствием, будь у меня рабочие инструменты, – огрызнулся Растом.

Тут Первин осенило:

– А утюг не поможет?

– Стоит попробовать! – В глазах Растома засветилась надежда.

– Принесите утюг! Он рядом с летней кухней! – крикнула соседям Первин.

Через миг увесистый инструмент уже был у нее в руках, и она передала его Растому. Он раз за разом ударял по краю оконного проема, пока известняковая стена не начала поддаваться.

– Гита! Попробуй еще раз! – крикнул Растом в окно.

В окне показалось сперва лицо Гиты, потом и плечи. Лицо посерело от пепла, глаза горели от страха.

– Мы тебя поймаем, – пообещал Растом. – Продвинься вперед.

Гита, извиваясь, вылезла наполовину, крепко держась за край оконного проема. Потом лицо ее исказилось от отчаяния, и она простонала:

– Бедра застряли! А пламя… – Она закашлялась.

– Мне больше окно не расширить, – обратился Растом к Первин. – Там элементы конструкции, их не выломать. А за инструментами бегать долго.

Первин оглядела окно и заметила, что в высоту оно больше, чем в ширину. В ширину бедра Гиты не проходили, но, если повернуться боком, она, может, и выберется. Нужно только, чтобы ей помогли удержать равновесие.

Мысли Первин опережали слова, она кликнула двоих соседей помочь ей принести тяжелый стол с веранды большого дома и поставить у боковой стены домика. Она вернулась к Растому, который задыхался от дыма и усилий, и объяснила, что придумала: он должен встать на стол и поднять гладильную доску к окну, Гита уцепится за нее и вылезет.

Растом подвел узкий конец доски к краю оконного проема.

– Гита, цепляйся покрепче. Тогда мы тебя вытащим.

Гита, морщась от усилия, повернулась – теперь плечи и бок находились на одной линии. Растом медленно тянул доску, мышцы напрягались, вот показались голова, плечи, туловище и бедра Гиты. И тут она потеряла равновесие. Соседи, наблюдавшие за процессом, успели подхватить ее в падении.

Первин упала рядом с Гитой на колени – та перемазалась золой и кашляла. Руки были все в порезах, а сари стало почти того же серого цвета, что кожа и волосы. Первин встревоженно спросила:

– Ты обгорела?

– Нет, – хрипло прошептала Гита. – Только дышать тяжело.

И тут раздался звон колоколов. По переулку за домиком мчались две упряжки.

Первин повернулась и увидела, как Растом выскочил через ворота в переулок. Каким сильным и волевым он показал себя в этой сложной ситуации – она не ждала такого. Ни на миг не задумываясь, бросился спасать Гиту, тогда как отец решил, что надежды нет. А еще Растом сразу понял ее замысел – использовать для спасения гладильную доску. Впервые за много лет брат и сестра действовали сообща.

Скоро пожарные уже заливали домик водой под ободряющие вопли соседей и зевак, наблюдавших с веранд и балконов. Шум воды, хлеставшей из шлангов, скоро заглушил треск пламени. Под приветственные крики зрителей пожарные потушили огонь.

Камелия взяла Гиту за одну руку, Первин за другую. Они медленно пошли к дому, где их ждала Хиба со стаканом воды. Когда Гита утолила жажду, они с Первин и Камелией медленно поднялись в комнату Первин, где Камелия бережно раздела служанку, а Первин наполнила ванну чуть теплой водой. Девушка дергалась и вздрагивала – Камелия обнаружила, что на теле у нее много волдырей и царапин.

Первин вспомнила свою провальную попытку обработать ожоги Сунанды, поэтому даже и не предлагала свою помощь, а вместо этого беседовала с Гитой.

– Когда ты заметила, что дом горит, Гита?

– Я спала, меня разбудило какое-то бряканье. Увидела в темноте огонь, побежала к двери, – слабым голосом рассказывала девушка. – Дверь не открывалась. Почему – не знаю.

– Кто-то придвинул к ней садовый столик, – объяснила Первин. – Специально, чтобы тебе было не выйти.

– Я редко сплю в доме, – сказала Гита, будто и не осознав серьезности слов Первин. – В этот раз легла там только из-за этого мужчины, который вчера со мной говорил.

– Какого мужчины? – удивилась Камелия, и Гита принялась сквозь слезы пересказывать разговор, после которого она убежала в большой дом.

– Очень подозрительно, – высказалась Камелия. – Но ты, главное, ни в чем себя не вини!

В половине седьмого глава пожарной команды Дипак Суле пришел в дом – встало солнце, и он вместе с подчиненными смог как следует осмотреть улицу. Суле зашел в столовую и показал несколько осколков стекла и обрывки обгоревшей ткани.

– Судя по всему, в крышу домика бросили бутылку из-под содовой, набитую горящей ветошью. Я сообщу в полицию, – сказал командир пожарных, принимая воду и чашку чая от Джона, который пришел совсем недавно и услышал всю историю от Первин.

– Вчера приходил какой-то человек, спрашивал у Гиты, кто живет в домике, – сообщила пожарному Первин. – А к двери придвинули чугунный столик, чтобы было не выйти наружу.

– Очень подозрительно! – заметил Дипак Суле, что-то записывая в блокнотике, который вытащил из кармана. – Я прослежу, чтобы полиция Дадара провела расследование и этого мерзавца поймали. Нехорошо, когда мальчишки играют с огнем в сезон засухи.

После ухода пожарного из гостиной вышла Гита – она все слышала; раньше она заявила, что слишком расстроена и не появится в столовой.

– Он думает, это мальчишки играли в игры? Ничего подобного!

Джамшеджи провел ладонью по волосам. Они торчали во все стороны, одет он был в судру и пижамные штаны, измазанные темно-серым пеплом.

– Гита, ты говорила, что какой-то незнакомец хотел знать твое имя и кто живет в домике. Можешь описать этого человека? Сколько ему лет?

Гита заговорила, частя, будто специально запомнила все эти подробности:

– Он хорошо говорил на маратхи, лет ему под тридцать, хотя поди скажи, если у человека усы. Ни шляпы, ни тюрбана на нем не было. С виду дружелюбный, но это выглядело фальшиво.

– Молодец, Гита, – похвалила ее Первин, подумав: отсутствие головного убора мешает определить религиозную принадлежность и место жительства незнакомца. А еще она подумала: не исключено, что поджигатель, так и не узнав имени Гиты, принял ее за Сунанду.

– Гита очень наблюдательна. Может, со временем она еще что-то вспомнит. – Голос Джамшеджи звучал ободряюще. – Отдохни, вдруг придут новые мысли. Не бойся, дорогая, ты в безопасности.

– Я хочу остаться с вами. Я не хочу в полицейский участок. – Гита переводила встревоженный взгляд с Джамшеджи на Первин. – Сунанда говорила, что полицейские – ужасные люди. Могут тебя запереть и натворить других гадостей.

Первин подумала, что Сунанду еще и избили. Сейчас главное было успокоить Гиту, унять ее страхи. Поэтому Первин негромко произнесла:

– Арест тебе не грозит. Наоборот, ты потерпевшая, и твое присутствие придаст веса обвинению. Мы заставим полицию выяснить, имеет ли этот назойливый незнакомец, который с тобой заговорил, отношение к поджогу.

– Да кто мог желать зла Гите? – недоумевала Камелия. – Единственное объяснение – он наказал ее за то, что она отказалась с ним говорить. Но в нашей колонии почти не бывает подобных преступлений.

Первин поднялась, разгладила шаль, стряхнула золу с ладоней.

– Пойду приму ванну. Скоро начнется рабочий день, а я вся в грязи и пепле.

– Я позвоню Мустафе и скажу, что мы сегодня не приедем в контору. Мне лучше остаться здесь и помочь Гите по ходу расследования. – Голос Джамшеджи звучал сурово.

– А я бы все-таки съездила в город. Надеюсь поговорить с Сунандой, – вставила Первин.

– Да, давай. А я побуду с Гитой. – Камелия погладила девушку по волосам, и та прижалась к ней, точно испуганный ребенок.