– Смотри, Хуши, Лилиан для тебя танец танцует! – произнесла Хиба.

Первин прижала Хуши к себе, но та подняла головку и вгляделась в попугаиху, которая топорщила перья, вышагивая по перилам балкона.

– Она же еще не понимает слов! – удивилась Первин.

Хиба негромко рассмеялась:

– Верно. Зато видит все отчетливее. Видимо, будет очень любить птиц благодаря этой.

– Хуши считает Лилиан членом семьи, – заметила Гита, которая пристроилась в уголке и штопала одну из своих блузок.

Хуши загулила, Первин опустила руку и переместила покрытую пушком головку девочки, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Похоже, благодаря вам обеим она постепенно открывает для себя красоту мира!

– И благодаря вам тоже! Вы ей вторая мама! – Хиба разгладила последнюю пеленку и положила в корзину к остальным.

Первин попыталась приглушить теплое чувство, накатившее на нее от слов Хибы.

– Я не должна даже пытаться занять место Гюльназ.

– Но Хиба права! – Гита подняла голову от работы. – У любой девочки есть в сердце особый уголок для сестры матери, которая никогда не поругает, но всегда утешит.

Гита запела бенгальскую колыбельную – Первин растрогал мотив, хотя слов она почти не понимала. Как же это было прекрасно – держать на руках ребенка в обществе других женщин, которые тоже относились к нему с особым теплом. Почему жизнь не может быть такой всегда?

– Надеюсь, Гита, тебе не одиноко в садовом домике, – заметила Первин, когда девушка допела. – Когда вернется твоя мама?

– Обещала до муссонов.

– Значит, совсем скоро, – заключила Хиба. – Лучше бы поскорее, не нравится мне этот мужчина.

– Какой мужчина? – встрепенулась Первин, а Гита шикнула на Хибу.

– Ерунда это. – Гита смущенно посмотрела на Первин. – Я тут рассказала Хибе, что вчера, когда я гладила, какой-то незнакомец заговорил со мной через забор. Я вам клянусь, Первин-баи, что сама первая к нему не обращалась.

– Я тебе верю, – ответила Первин, заметив смятение на лице служанки. – И о чем он спрашивал?

– Несколько раз спросил, как меня зовут. – В присутствии Хибы Гита говорила на маратхи, который пока выучила плохо, так что получалось у нее медленно. – Я сказала: «Это не ваше дело». Тогда он спросил: «И кто живет в этом милом домике?» Я ничего не ответила, мне хотелось, чтобы он ушел. Только он не ушел и спросил еще: «Ты, что ли, тут одна?» Мне это не понравилось, – добавила Гита, посмотрев на собеседниц. – Я ему крикнула, что нас в домике живет очень много. Потом сказала, что сейчас пойду в большой дом и позову брата. Заперлась внутри, посмотрела в окно, но его уже не было.

– Шабаш! – восторженно воскликнула Хиба, хлопнув в ладоши.

– Да, ты отлично его отбрила, – согласилась Первин. – Нельзя позволять мужчинам так вот приставать к женщинам. Хотя, возможно, он просто искал жилье. И подумал, что в домике есть свободное место.

Гита помотала головой:

– Нет, он бадмаш[63]. Я по голосу поняла.

Первин заметила, что и Хиба, и Гита смотрят на нее с разочарованием. И поспешно добавила:

– Я не сомневаюсь, что ты поступила совершенно правильно. Уверена, что папа с мамой позволят тебе ночевать в доме до возвращения твоей матери. На балконах при спальнях, в коридорах внизу и наверху куча места.

Гита покачала головой:

– У вас в доме вентиляторы. Я под ними мерзну. Останусь где была, только буду запирать дверь.

Со стороны стеклянной двери раздался какой-то звук, они все втроем обернулись и увидели, что там в неловкой позе стоит Растом. Он сменил деловой костюм на судру[64] – тонкую хлопковую рубаху, какие носят мужчины-парсы, и легкие хлопковые брюки. В таком наряде он совсем не походил на президента компании. Растом не отводил глаз от Хуши, и Первин вдруг увидела его в новом свете. Он теперь отец.

– Присоединяйся. Садись. – Первин похлопала по качелям рядом с собой.

Растом послушался, смущенно поглядывая на Хуши. А потом начал:

– Папа сказал, ты сегодня виделась с Гюльназ. Она что-то обо мне говорила?

– А! – Первин пыталась выиграть время. – Мы немного времени провели вместе. Сейчас перескажу, что помню.

– Идем в комнату, – позвала Хибу Гита.

Хиба подошла к Первин, чтобы взять у нее Хуши, но Первин покачала головой:

– Если понадобится, я ее принесу. Пусть Растом поучится ее держать.

– Что? – выдавил Растом, когда служанки вышли.

Первин, убедившись, что они одни, переложила Хуши Растому на колени.

– Вот, держи.

У Растома затряслись руки.

– Ты не понимаешь. Я не умею держать младенцев. Вдруг уроню!

– Не уронишь, если не станешь отвлекаться, – успокоила его Первин. – Только поддерживай головку. И она любит качаться на качелях.

Когда Растом начал раскачиваться, Хуши устремила на него взгляд своих нежных карих глаз.

– Пока не плачет. Только… смотри! – Голос Растома сел. На губах Хуши появилась пена, а потом по лицу побежала белая струйка.

– Молока переела, – сказала Первин, поднимая девочку стойком и кладя ее голову Растому на плечо. Растом неловко придерживал дочь, пока Первин легонько постукивала ее по спинке. – Прости, что испачкали тебе судру, – улыбнулась Первин. – В следующий раз придешь к ней – захвати чистое полотенце.

– Ладно, – буркнул Растом. – Ну расскажи, как там Гюльназ. А то ты все отлыниваешь. И папа молчит.

– Он почти ничего не знает – в дом его не пустили, – невозмутимо сообщила Первин. – Гюльназ просила передать, что любит тебя.

– И все? Она к тебе вышла – и оказалось, что больше ей нечего сказать? Она собирается обратно? – Голос Растома охрип от волнения.

Первин тщательно подбирала слова:

– Она считает, что не справилась с материнскими обязанностями и ты ее за это коришь.

– Верно, – не стал отрицать Растом. – Но мне стыдно за то, в какой форме я ей это высказал. Я мог быть добрее. – Он посмотрел на Хуши, медленно поднял руку, поднес к ее волосам. – Если я ее поглажу, я ей не поврежу череп?

– Нет, конечно, – ответила, скрывая улыбку, Первин. – У нее кудри в точности как у тебя. Толстый защитный слой.

Растом начал робко поглаживать дочку по голове, а потом спросил:

– Ну и когда она вернется?

– Про это она ничего не сказала. – Первин наблюдала за лицом брата: выглядел он невозмутимее, чем она ожидала.

– А про Хуши она спрашивала? – спросил он натянуто.

Первин помедлила – не хотелось слишком расстраивать Растома.

– Я попыталась ей рассказать, как все хорошо устроилось, но она не проявила никакого интереса. Мне кажется, лекарства, которые она принимает по настоянию матери, лишают ее понимания, что ей бы лучше вернуться к нам.

– Вот и хорошо, – пробормотал Растом.

Первин изумленно вскинула на него глаза:

– Ты вообще слушаешь?

Хуши загулила, Растом восторженно посмотрел на Первин:

– Она со мной разговаривает! Только что она хочет сказать?

– Наверное, что очень тебя любит, – ответила Первин, которой важнее всего было придать брату уверенности в себе. – А еще твоя дочка прекрасно понимает, что ты ее тоже любишь. Но я не позволю тебе уклониться от серьезных вопросов, которые мы обсуждаем. Не исключено, что Гюльназ дают слишком сильнодействующее лекарство.

– Так ей и надо, – пробормотал Растом. – Потому что это Гюльназ дала Хуши сильнодействующее успокоительное на следующий день после возвращения домой. Сама она это отрицает, но я знаю правду.

Первин медленно, ошарашенно осмысляла его слова.

– Но Гюльназ сказала, что это сделал кто-то другой!

– Я нашел бутылку из-под шерри среди детской одежды. – Растом стал активнее гладить Хуши по голове. – Как она туда попала? У айи не было ключа от поставца, где мы храним спиртное.

– А! – Первин помолчала, вспомнив собственную уверенность, что спиртное взяли именно в гостиной у родителей, ведь Камелия совсем недавно выбросила полупустую бутылочку с тодди. – А сколько всего ключей от вашего поставца?

– Только один. Пока Гюльназ не было, он был у меня, а когда она вернулась, то попросила дать его ей. Она его держит на одном кольце с другими ключами, а кольцо прикрепляет к сари. Хочет, чтобы я меньше пил. – Эти слова Растом произнес без всякого выражения. – Видимо, она напоила Хуши перед тем, как мы поехали в храм. Помню, как мне полегчало оттого, что наконец-то Хуши спит. А теперь мне так стыдно!

Первин увидела, как по щеке брата скатилась слеза и скрылась в пушке у Хуши на затылке. Первин тронуло проявление проснувшейся ответственности – и любви. Она негромко произнесла:

– Я не знаю, что нас ждет в будущем, но признательна тебе за то, что ты мне доверился.

Растом приязненно посмотрел на Первин:

– Для Хуши ты можешь стать всем.

– Неправда. Ей нужен хотя бы один родитель. И ты уже доказываешь, что ты прекрасный отец.

Растом протестующе вскинул руку.

– Я ничего не понимаю в младенцах!

– И я не понимала, когда Хуши здесь появилась. – Голос Первин звучал твердо. – Но я учусь у Хибы и стараюсь по мере возможности читать книги о воспитании, которые накупила Гюльназ. Тебе бы тоже стоило с ними ознакомиться.

Растом переложил Хуши так, чтобы она видела его широкую озорную улыбку.

– Нет уж, сестренка, я лучше почитаю детские сказочки, чем учебные пособия!

– И последнее. – Первин понимала, что должна рассказать брату обо всем, что заметила в доме у Бэнкеров. – Гюльназ не знала, что ты пытался с ней повидаться. Мне кажется, тебе стоит и дальше настаивать на встречах – в смысле, если ты не хочешь все это просто бросить.

Растом искательно посмотрел на сестру.

– Если Бэнкеры так меня ненавидят, зачем они согласились на наш брак? – спросил он ворчливо.

Ответ он знал, знала его и Первин. Родители Гюльназ приняли предложение Мистри только после того, как убедились, что ни одно из титулованных семейств не проявляет к их дочери интереса. А еще Хоми Бэнкер знал, что дедушка Растома и Первин когда-то ссудил деньги его отцу, приехавшему из Персии без гроша в кармане.

Первин дотронулась до руки брата и произнесла:

– Вряд ли Бэнкеры разбирали тебя по косточкам – им была важна твоя должность. Куда существеннее то, что Гюльназ с радостью приняла твое предложение и очень хотела выйти за тебя замуж. Она в тебя влюбилась, когда ей было двенадцать лет.

В глазах Растома засквозила печаль.

– Тетушка Таджбану любит Гюльназ, но по-своему, а еще у нее слишком много свободного времени. Она не как мама и не занимается общественной деятельностью. Гюльназ же всегда восхищалась нашей мамой и говорила, что поставила себе цель со временем продолжить ее благотворительные начинания. – Растом посмотрел на дочку. – А ты что скажешь, маленькая? Может, мне хотя бы написать письмо твоей маме?

Получается, Растом мучался внутренними противоречиями: он хотел, чтобы малышка была в безопасности, но в глубине души боялся потерять Гюльназ.

– Не знаю, передаст ли Таджбану Гюльназ письмо, причем любое, – заметила Первин. – Она очень хочет защитить Гюльназ. Даже называет ее Крошечкой.

– Знаю. Гюльназ запретила мне так ее называть. – Руки Растома, лежавшие по бокам на тельце девочки, заметно дрожали. – Можно я ее передвину?

– Да, – сказала Первин, и Растом неловко переместил дочку ей на колени. Первин подмигнула брату и заметила: – У тебя отлично получается держать головку. Сказывается строительный опыт.

Растом усмехнулся и встал.

– Пойду переодену судру. Спасибо, Первин.

Едва Растом вышел с балкона, вернулись обе служанки.

– Мужчины приходят за улыбками, а как нужно вымыть ребенку попку – их и след простыл! – возмутилась Гита.

– Да, нам нужно поменять подгузник. – Хиба протянула к девочке руки.

– Вы же меня научили как, – вмешалась Первин. – Помните?

– Вы не обязаны…

Первин рассмеялась:

– Если сама не попробую, так и Растома не научу.

В десять Гита ушла спать в домик, а в половине одиннадцатого Хиба закончила кормление и уложила сонную девочку в колыбельку. Принесла циновку с балкона в комнату, объявив, что Лилиан нынче слишком расшумелась.

– Думает, что скоро пойдет дождь. И зовет его! Все животные так делают, – объяснила Хиба.

– Ничего, спите здесь. – Первин умылась, переоделась ко сну, забралась в кровать, опустила москитную сетку. С собой она прихватила позаимствованную у Гюльназ книгу о развитии детей, написанную на гуджарати, – там перечислялось множество полезных рецептов и процедур.

Книга была далеко не такая занимательная, как «Женщины и новая раса», зато там многое говорилось о том, что будет происходить с Хуши в ближайшие месяцы. Быстро перегрузившись подробностями, Первин заложила страницу закладкой, поставила книгу на полку. Возвращаясь в постель, посмотрела на колыбельку и попыталась представить себе, как Хуши – пухлая, десятимесячная – ползет по полу. Но перед мысленным взором то и дело вставала Гюльназ. Рассказ Растома про найденную бутылку из-под шерри выбил Первин из колеи, тем более что Гюльназ еще и обвинила в своем поступке другую.

И тут Первин подумала: а может, Таджбану Бэнкер тоже заметила что-то странное и необъяснимое в поведении дочери? Она же чаще других навещала Гюльназ в лечебнице. Именно она сказала Первин, что лучше на некоторое время разлучить Гюльназ с Хуши. Потому что Хуши нужен покой.

У Первин пересохло в горле. Получается, Таджбану действовала не из эгоистических соображений, она пыталась защитить свою внучку.

Одно представлялось неизбежным: рано или поздно Хуши начнет задавать вопросы о том, почему ее бросила мама. И даже заподозрит, что Мистри разлучили их намеренно. И это станет трагедией, справиться с которой не помогут никакие слова.