Первин вернулась в Мистри-Хаус, потом опять села в «Даймлер», чтобы ехать домой в Дадар, – и все это время мысли так и вихрились у нее в голове. Откуда у Мириам такой фатализм – она знает, что для ее ареста есть веские основания? Неправильный диагноз, поставленный Мириам, был не единственным тревожным признаком. Возможно, доктор сказала правду касательно того, что у сэра Дварканатха был вирус или пищевое отравление, – потому что сама же и отравила его за закрытой дверью.

Первин совсем не хотелось в это верить, и она переключила внимание на Джамшеджи – он пристально смотрел на нее с соседнего сиденья. Первин объяснила, что доктор придет, только если Гюльназ позвонит ей сама, он досадливо всплеснул руками.

– Гюльназ не понимает, что ей нужно. И все равно, прежде чем идти к ней, запиши на бумажке телефон доктора. И бумажку положи в карман, – наставлял дочь Джамшеджи.

Первин приподняла брови.

– Ты предлагаешь, чтобы я тайком подсунула ей эту бумажку?

– Когда вы были маленькими, вы вечно обменивались записочками. Помню, меня как-то из-за этого даже в школу вызывали, – с ностальгией произнес Джамшеджи. – Ее родители тоже там были.

– Добрые старые времена, – вздохнула Первин – они уже подъезжали к кварталу, где на пяти участках располагались владения Хоми Бэнкера, окруженные высоким забором из кованого чугуна, увенчанные острыми пиками: участок постоянно патрулировали два охранника с немецкой овчаркой. Мистер Бэнкер, владелец банка «Маджестик», небезосновательно опасался, что его могут похитить. Такое уже бывало с представителями банкирских семей в Индии.

Охранники узнали Джамшеджи и Первин, один из них зашагал к дверям особняка, явно чтобы оповестить членов семьи.

– Смотри-ка! – Джамшеджи указал в сторону дома. – Окно на верхнем этаже.

Первин увидела, как чья-та рука слегка отвела в сторону занавеску. «Может, это Гюльназ?» – подумала она.

Охранник вышел из дома и направился к машине. Сообщил через открытое окно:

– Миссис Бэнкер согласна принять только одного посетителя в связи с нездоровьем мемсагиб. Мистер Мистри, пока вы ждете, вам принесут чай.

– То есть меня она готова принять? – Первин не сразу поняла, о чем речь.

– Да, Мистри-мемсагиб.

– Это очень невежливо, – прошептала Первин отцу на ухо, прежде чем выйти из машины.

– Неважно. Главное, что тебя впустили.

Дверь открылась, едва Первин к ней подошла. На пороге без намека на улыбку стояла Таджбану Бэнкер.

– Как хорошо, что ты нас навестила, Первин. – Ее зоркие глаза обежали фигуру невестки. – Ты ужасно потная и растрепанная. Весь день работала в городе?

– Да, только еду домой. Тетушка Таджбану, мы очень переживаем за Гюльназ. Надеюсь, вы позволите мне с ней повидаться.

– Твой отец и Растом сообщили, что вы наняли кормилицу. Она чистоплотная?

– Ее зовут Хиба, и она очень чистоплотная, – ответила Первин, делая все, чтобы голос не сорвался. – А еще чрезвычайно добрая и работящая. Прошла обучение у доктора Пенкар.

– Никогда о таком не слышала, – откликнулась Таджбану. – И как растет Хуши?

Первин подавила желание уточнить, что доктор Пенкар женщина.

– Хиба говорит, что шея и головка у нее окрепли, а я сама вижу, что волосы у нее стали очень густыми. Очаровательная малышка.

– Да, наша Хуши очень похожа на Гюльназ. – Таджбану одобрительно усмехнулась. – Сколько она сейчас весит?

– Точно не знаю, но, кажется, прибавила, а не наоборот. – Первин подумала, что Таджбану, наверное, очень хочет снова увидеть внучку. – И кричит гораздо меньше – молока вдоволь.

– А кормилица ее не взвешивает? – резко осведомилась Таджбану.

– Я днем почти не бываю дома, точно не знаю. – Первин показалось, что ее слова прозвучали неуместно. – Вы правы, очень важно следить за весом Хуши. Я спрошу у кормилицы.

– У вас есть детские весы? – Таджбану вглядывалась в Первин, будто пытаясь поймать ее на лжи.

– Не знаю. – Тут Первин вдруг озарило: – У нашего повара Джона есть на кухне большие весы…

Таджбану прижала ладонь к голове.

– Ох, Мери Май! Мою внучку кладут туда же, куда мясо и лук!

– Мы к завтрашнему дню обязательно купим нужные весы, – поспешно пообещала Первин, понимая, что Таджбану, видимо, очень переживает из-за того, что пока не стала полноценной бабушкой. – Арман съездит в магазин.

Таджбану покачала головой:

– Пойду выясню, захочет ли Крошечка спуститься. Подожди, пожалуйста. – Она проводила Первин в гостиную. – Садись где хочешь, милочка.

Первин успела забыть, что в родном доме Гюльназ часто называли Крошечкой. Она была младшей из четверых детей и, став подростком, сильно невзлюбила это прозвище.

Первин присела на обитый розовым бархатом стул, неожиданно неудобный, и стала разглядывать гостиную: из розово-зеленой ее недавно переделали в розово-золотую. Первин обратила внимание на новую стенную обивку из блестящего золотистого шелка с обводами из черно-розового галуна. Бельгийскую люстру с сотнями хрустальных подвесок сняли и заменили на новую, похожую на гигантский обвисший книзу цветок. Это, безусловно, была дань последней французской моде – именно в ней Бэнкеры черпали вдохновение. Миссис Бэнкер с мужем поговаривали про долгое путешествие во Францию, но отложили свои планы в связи с беременностью Гюльназ.

Через несколько минут в гостиную вплыла Гюльназ в просторном розовом шелковом халате того же тона, что и краска на стенах. Лицо ее осунулось, и она выглядела неумытой.

– Привет, Гюльназ, – поздоровалась, вставая, Первин.

– Доброе утро. – Голос Гюльназ звучал хрипловато, будто она только что проснулась. Следом за ней вошла служанка в черном платье, белом кружевном передничке и наколке и проводила хозяйку до стула. Придержала его, пока Гюльназ садилась напротив Первин.

– Ступай, – обронила Гюльназ.

Служанка послушно повернулась и вышла. Первин заметила, что дверь она прикрывала медленно, чтобы осталась щелка.

Так куда удобнее подслушивать.

– На самом деле уже ближе к вечеру. Как ты себя чувствуешь? – Первин говорила громко, с подчеркнутой бодростью.

– Вполне неплохо. – Гюльназ уперлась глазами в пол. – А Растом тоже пришел?

– Нет. Он несколько раз пытался, но ему каждый раз говорили, что ты слишком устала и не принимаешь.

– Я все испортила. Я не в состоянии показаться ему на глаза. – Гюльназ повесила голову – то ли от изнеможения, то ли от стыда.

– Это ты просила его не впускать? – без обиняков спросила Первин: ей нужно было разобраться, кто на самом деле контролирует ситуацию.

Гюльназ сморщила носик – Первин вспомнила, что так же делает и Хуши.

– Как я могла, если я даже не знала, что он приходил? Но мама прекрасно знает, чего он мне наговорил, и она, видимо, его спровадила. Не хочет, чтобы я и дальше плакала.

– Душенька, я тебе очень сочувствую. Мне совсем не понравились его слова за завтраком в тот день, когда ты уехала. Но мне кажется, ты была бы не прочь поговорить с ним снова. – Первин подождала ответа, а когда его не последовало, добавила: – Ты, наверное, хочешь знать, как дела у Хуши. Я за этим и приехала.

– Мы столько лет пытались завести ребенка, – задумчиво произнесла Гюльназ. – Помнишь все эти наши попытки? И вот родилась Хуши.

Первин отметила: Гюльназ никак не отреагировала на упоминание о потребностях Хуши, а заговорила совсем о другом.

– Доктор Пенкар порекомендовала нам кормилицу по имени Хиба. Она очень опытная и невероятно добрая. Хуши хорошо кушает и ночью просыпается всего дважды.

– Замечательно. – Гюльназ сложила ладони, одну поверх другой. – То есть без меня мужу и дочери лучше.

Первин знала, что на это следует возразить, но Гюльназ, к сожалению, сказала чистую правду. Первин медленно, но верно привязывалась к Хуши – а ведь ребенок принимает только того, кто его не бросил.

– Я сказала: без меня Хуши лучше! – Гюльназ тянула все шипящие звуки.

Она выпила или приняла большую дозу успокоительного? Пристально вглядываясь в невестку, Первин ответила:

– Хуши регулярно кормят, уделяют ей много внимания – Хиба может остаться при ней и после твоего возвращения. Вопрос в другом: ты считаешь, тебе лучше побыть здесь или вернуться домой? Ты немного успокоилась?

– Доктор Пандей сказал маме, что я должна остаться здесь. – Гюльназ смотрела на Первин глазами маленькой девочки. Она будто бы вернулась вспять на двадцать лет, когда обе были школьницами.

– А доктор Пандей объяснил почему? – спросила Первин, отметив про себя, что Гюльназ не ответила, успокоилась она или нет.

– Не помню. Он оставил лекарства, которые помогают мне спать.

– Если ты захочешь получить другое медицинское заключение, к тебе может прийти доктор Пенкар. Но она просит, чтобы ты сама ей позвонила и назначила время. – Первин потянулась к поясу сари, за который спрятала записку с номером телефона Мириам.

Гюльназ медленно, будто через боль покачала головой:

– Нет, я не должна пользоваться телефоном.

Первин почувствовала вспышку гнева.

– Гюльназ, ты имеешь полное право…

– О, Первин, а я и не знала, что ты еще здесь! И о чем это вы разговариваете?

Первин резко перевела взгляд с Гюльназ на миссис Бэнкер – та стояла на пороге. Записку Первин сжала в руке, опасаясь, что Таджбану может ее заметить и начать расспросы.

– А, это вы! Я как раз говорила Гюльназ, что ей бы, пожалуй, стоило надеть другой халатик, – торопливо произнесла Первин в надежде обвести Таджбану вокруг пальца. – В этом она очень потеет.

– Это ее любимая одежда. – Миссис Бэнкер сложила руки на полной груди и холодно посмотрела на Первин. – Боюсь, тебя ждет отец. Он постоянно выпрыгивает из машины и пристает к охранникам, чтобы они тебя отыскали.

Первин почувствовала вспышку досады, которую сменила настороженность. Отцу наверняка жарко, но вряд ли он стал бы намеренно сокращать время ее разговора с Гюльназ.

– Тогда всего хорошего. – Первин естественным дружеским жестом накрыла ладони невестки своими – они оказались горячими и потными. Никто не заметил, как она всунула Гюльназ в руку листок бумаги.

А потом, нагнувшись к невестке, Первин прошептала:

– Хочешь что-то передать Растому?

– Скажи, что я его люблю. И пусть поцелует Хуши за меня. – Голос Гюльназ сорвался, она зарылась лицом в ладони.

Первин вышла из комнаты, и миссис Бэнкер тут же положила ладонь ей на спину.

– Я вижу, что Крошечка расстроена. Жаль, что ты этого не заметила и не попросила моей помощи. Теперь придется дать ей еще дозу лекарства.

Раз уж Таджбану сама подняла эту тему, Первин решила этим воспользоваться:

– Что она принимает?

– Веронал[62]. Его прописал доктор Пандей, лекарство улучшает сон и настроение. – Таджбану сняла руку со спины Первин, слегка дотронулась до ее щеки. – Полагаю, он и тебе бы не помешал для успокоения нервов. Ты не очень хорошо выглядишь.

В детстве Первин не посмела бы на такое ответить. Но теперь чувствовала за собой силу.

– Я совершенно здорова. Вы долго собираетесь держать здесь Гюльназ?

– Женщина имеет право находиться у родителей столько, сколько ей захочется. Ты тому пример – уехала из дома, а через год вернулась.

Первин почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, потому что поняла, что речь идет о ее неудачном замужестве.

– Я вернулась к родителям совсем по другой причине. Да, Растом многое наговорил не подумав, но он очень хочет лично извиниться перед Гюльназ.

– Порой мужу с женой полезно пожить врозь, ты с этим согласна? – Таджбану говорила невозмутимо, как будто они обсуждали, как лучше отделать комнату.

Первин заподозрила: Таджбану намекает на возможность раздельного проживания. Что придает ей дерзости – понимание, что Первин одновременно и юрист, и женщина, получившая официальное право жить отдельно от мужа?

– Вопрос о раздельном проживании должны обсуждать супруги, и они, разумеется, прежде всего примут в расчет интересы Хуши.

– Какая Хуши славная деточка – обязательно к ней зайду, когда выдастся минутка. Но ей лучше жить там, где при ней есть айя. Пусть растет в спокойной обстановке. – Таджбану говорила бесстрастно, и Первин сразу поняла, что ей важнее всего оградить от забот Гюльназ.

Вот только Первин казалось, что Таджбану слишком от многого ограждает свою дочь, – и ей, как юристу, это не нравилось.

– Я согласна, что спокойная домашняя жизнь – это хорошо, и к Гюльназ это тоже относится. Но не могли бы вы спросить у доктора Пандея, не слишком ли большую дозу лекарства принимает Гюльназ? Она сильно заторможена и вряд ли понимает, чего именно хочет в сложившейся ситуации. При этом высказывает озабоченность тем, что не смогла увидеться с Растомом.

– Она, кстати, просила, чтобы ты передала и ему, и Хуши, что она их любит, – со злобной ноткой добавила Таджбану. – А это не то же, что и повидаться с ними самой, правда? Впрочем, не стану тебя задерживать. Тебя ждет отец.

Первин села в машину, плохо понимая, с чего ей начать рассказ, однако, пока они ехали несколько кварталов до дому, ей все-таки удалось внятно изложить суть.

– Если верить твоим словам, Таджбану ведет себя крайне неблагоразумно, – заметил Джамшеджи, дослушав ее пламенную речь. – И позволь уточнить: я не выскакивал из машины и не спрашивал, где ты, – это ложь. Просто вышел размять ноги.

– Нужно предупредить Растома, что его теща, похоже, будет подталкивать Гюльназ к раздельному проживанию, – продолжила Первин. – В любом случае принять решение по этому поводу они с Гюльназ смогут только при личной встрече.

– Судя по тому, что я от тебя услышал, вряд ли Таджбану позволит им увидеться. – Джамшеджи растерянно посмотрел на дочь. – Мне очень прискорбно слышать про лекарство. Веронал – сильное успокаивающее, кроме того, он вызывает привыкание. Вопрос в том, не пытается ли Таджбану ослабить умственные способности Гюльназ, чтобы та вообще не думала про мужа и ребенка, – или хочет довести ее до состояния, в котором она утратит собственную волю.

У Первин по коже побежали мурашки – у нее тоже сложилось впечатление, что теперь Таджбану Бэнкер их противник. Тут же вспомнились слова Гюльназ о том, что она якобы не может пользоваться телефоном.

– Как бы то ни было, я передала ей записку с телефоном доктора Пенкар. Ты правильно посоветовал мне принести ее втайне.

– И это был единственный мой дельный совет. Надеюсь, Гюльназ соберется с силами и позвонит. – Джамшеджи откинулся на подголовник, как будто от усталости не мог держать голову.