– Нам нужно поговорить, – объявил Джамшеджи на следующее утро, когда они шли от дома к машине.

– Да, давай, – ответила Первин, усаживаясь на заднее сиденье «Даймлера». Отец устроился рядом, и у Первин появилось тягостное чувство, что ее снова будут отчитывать. Отец уже высказал свое недовольство ее неспособностью одолеть сопротивление полицейских и заполучить адрес А.В. Томара. Не понравилось ему и то, что господин Хариани потребовал, чтобы Джамшеджи лично просмотрел контракт, подготовленный Первин. В свете всех этих провинностей Первин решила не заводить речи о своих встречах с Найджелом Прескоттом и Колином – а то попадет еще и за то, что она попусту тратит время.

– Хочу сразу же сознаться, – начал Джамшеджи, устраиваясь поудобнее. – Мы сегодня выезжаем с опозданием, и я приношу за это свои извинения. Вынужден был утром сходить на одну встречу.

– С потенциальным барристером?

Арман тронулся, а Джамшеджи продолжил:

– Хоми Бэнкер попросил нас с Растомом встретиться с ним с утра в парке Пяти Ангелов. И сообщил, что доктор Пандей посоветовал им пока не возвращать к нам Гюльназ.

Первин подумала: возможно ли, что, назначив встречу в парке, мистер Бэнкер пытался предотвратить свидание Растома с Гюльназ? Одновременно она испытала облегчение: второй дедушка Хуши не потребовал, чтобы ему отдали внучку.

– Трудно сказать, как все обстоит на самом деле. По счастью, у нас есть Хиба, и я правда не против, чтобы Хуши спала у меня.

– Не забывай, что ты юрист, а не мать! – слегка скривившись, произнес Джамшеджи. – Ребенок у тебя в комнате – это ни к чему.

– Я уверена, что это временная мера. Я справляюсь. – Первин решила выразиться помягче, потому что Джамшеджи, похоже, решил, что племянница страшно ей досаждает.

– Все члены нашей семьи пытались повидаться с Гюльназ, всем отказали. Ты даже не пыталась. – Джамшеджи в упор посмотрел на дочь. – Если тебе это удастся, ты можешь ей сказать, что с появлением Хибы все более или менее наладилось. Может, у нее изменится настроение. У нее вроде как все было в порядке до расставания с первой айей.

– Я была очень занята, мне некогда было ездить к Гюльназ, – начала было Первин.

– Отговорки, отговорки, – прервал ее отец. – Заедем туда по дороге с работы. Ты попросишь тебя впустить. Я останусь в машине.

Отец, ожидающий в машине, – повод свести посещение к минимуму. Но сама попытка казалась Первин мучительной.

– Все может стать только хуже. Мы с Гюльназ в последнее время не очень ладили.

– Ты сделаешь все от тебя зависящее. И я хочу попросить тебя еще об одной вещи: получить ее согласие на консультацию доктора Пенкар.

Первин так и застыла.

– Мне кажется, не стоит! Помнишь, Гюльназ обвинила меня в том, что я насильно прислала ей врача? Кроме того, доктор Пенкар теперь моя клиентка. Если я попрошу ее посетить Гюльназ, это осложнит наши отношения.

Джамшеджи поднял палец.

– Тогда давай так. Выясни по ходу встречи с Гюльназ, что она думает про доктора Пандея. Если окажется, что она безразлична или недовольна, дай ей номер телефона доктора Пенкар.

– Похоже, у меня нет выбора, – проворчала Первин.

Когда они доехали, Мустафа, видимо, заметил, что она не в настроении, и положил ей в чай лишний кусок сахара. Сколько чашек она выпила за этот день? Первин было не до подсчетов. Отставив полупустую чашку, она решила слегка видоизменить распоряжения отца и позвонить доктору Пенкар на работу. Так удастся заранее выяснить, сочтет ли доктор Пенкар посещение Гюльназ конфликтом профессиональных интересов.

Дозвонилась она не с первого раза. Сначала ответила медсестра, сказала, что доктор занята и что на следующие два дня все приемы у нее расписаны.

– Речь не о том, чтобы попасть на прием. Я знакомая доктора, – прояснила Первин, решив не произносить слова «юрист». – Она не могла бы мне перезвонить?

– А, тогда другое дело. – Медсестра помолчала. – Как, вы сказали, вас зовут – Мистри?

Первин подтвердила, а медсестра продолжила:

– Доктор говорила про вас с большим уважением. Приезжайте в четыре часа. У нее перерыв на чай, а потом она продолжает работу.

Первин согласилась, записала время встречи в ежедневник. Потом села на своей стороне стола и стала изучать документ, который Мустафа оставил на ее бюваре, – договор на покупку недвижимости. Приятно было заняться чем-то никак не связанным с делом Сунанды. Однако уже через пять минут Первин отвлеклась, потому что Джамшеджи встал с места.

Взял портфель и сообщил:

– Я поеду в «Рипон». Никак не сосредоточиться, ты все вздыхаешь, хмыкаешь и дуешься. Что у тебя сегодня в планах?

– Беседа с потенциальным клиентом, мистером Таккаром. – Потом, стараясь не выдавать голосом дурных предчувствий, она добавила: – И переговоры еще с двумя барристерами – если они явятся.

Оба явились, с промежутком в час. Первин изложила суть дела мистеру Рави Мальхотре, который оборвал ее и заявил, что, к сожалению, вряд ли сможет аргументированно рассуждать о тонкостях женского здоровья. После обеда Первин встретилась со вторым барристером, мистером Дуби, – оказалось, что тот, возможно, и рассмотрел бы ее предложение, но очень занят в июле. Может она попросить судью об отсрочке? Вспомнив о том, как Сунанда мучается в темной зловонной камере, Первин покачала головой.

Когда наконец появился потенциальный клиент, мистер Таккар, настроение у нее было хуже некуда. Она выпила с ним чаю в гостиной, выяснила, что он фармацевт и на него подали в суд за то, что он якобы выписал не тот рецепт пожилой даме, у которой два дня не прекращалась рвота. По его словам, клиентка сама схватила с прилавка пузырек, для нее не предназначенный, так что он ни в чем не виноват.

– Мне такое дело очень по душе. Я недавно представляла интересы владельца ресторана, которого обвинили в пищевом отравлении. Мы добились мирового соглашения, и сумма оказалась гораздо меньше той, которую требовал адвокат истца.

– Добиться мирового соглашения не значит выиграть дело. – Уголки губ Таккара поползли вниз. – А что скажет ваш отец? Я хочу услышать его мнение.

– Мистер Мистри сейчас занят с клиентом, – сказала Первин, не желая рассказывать про побег отца в клуб. – Ваше дело он поручил мне, на основании моего опыта ведения аналогичных гражданских дел.

– Мистер Джамшеджи Мистри вел дело аптеки «Раджамата», – с неприкрытым разочарованием произнес Таккар. – Уж у него-то есть нужный опыт. А у меня и так неприятностей хватает, ни к чему мне лишние риски.

– Мистер Мистри в курсе всех дел, которые я веду, – сдержанно произнесла Первин.

– Гордыня женщинам не к лицу. – Мистер Таккар бросил на Первин укоряющий взгляд. – Если вашему отцу некогда, я обращусь в другое место.

Он встал и вышел, Первин последовала за ним, пообещав на ходу, что ее отец с ним свяжется. Когда мистер Таккар удалился, у нее стало щемить в груди. Что это – несварение или сердечная боль? Да, мистер Таккар стал очередным ее провалом, о котором придется доложить Джамшеджи… До половины четвертого Первин мерила кабинет шагами, а потом решила, что, раз уж время поджимает, пора ехать в клинику Мириам Пенкар.

Клиника находилась на Сэмюэль-стрит, названной в честь Сэмюэля Эзекиеля Дивекара, еврея из общины Бней-Исраэль, который в конце XVIII века служил в чине офицера в армии Ост-Индской компании. Он попал в плен солдатам из княжества Майсур и дал зарок, что, если обретет свободу, построит синагогу в своем родном Бомбее.

История была живописная, Первин слышала ее от Растома еще в те времена, когда он только вступил на строительное поприще и живо интересовался каждым зданием в городе. Теперь же Первин шла по улице, разглядывая непривычные названия на лавках и конторах, гадая, принадлежат ли эти имена членам общины Бней-Исраэль, которые поселились вокруг той самой первой синагоги, Шаар а-Рахамим, приземистого здания с обнесенным стеной двором. Очередное религиозное учреждение, которое тоже подпадет под действие нового закона, принятого законодательным советом. Первин подумала: эта синагога наверняка уцелеет – хотя еврейское население города было невелико, оно становилось все многочисленнее и влиятельнее.

На здании клиники Мириам Пенкар оказалось две надписи. Старая, выведенная краской, тянулась под крышей трехэтажного кирпичного здания и гласила: «ДОКТОР АБРАХАМ В. ПЕНКАР, ВРАЧ». Вторая помещалась на стеклянной табличке: «МИРИАМ АБРАХАМ ПЕНКАР, АКУШЕР-ГИНЕКОЛОГ».

Первин обратила внимание на керамический цилиндрик, изящно расписанный синими цветочками, – он был прикреплен к правой стороне дверного косяка. Она никогда раньше не видела ничего подобного, но рассмотреть не успела – дверь распахнулась ей навстречу, она отступила на шаг и придержала ее, давая выйти глубоко беременной женщине в бурке, за которой следовали, держась за руки, двое детишек.

В приемной клиники Первин увидела несколько тиковых стульев и деревянных скамей, на которых сидели несколько женщин и девочек – некоторым было не больше двенадцати, но животы у них недвусмысленно круглились. На стенах висели в рамках дипломы доктора из Оксфорда и Мадрасского медицинского колледжа. Были тут также вручную раскрашенные картинки: мать-мусульманка с ребенком на руках, мать-индуистка с детьми и, наконец, мать-иудейка за столом, на котором стоял замысловатый подсвечник, а вокруг толпились детишки.

В углу у небольшого столика сгрудились малыши, они рисовали цветными карандашами; другие дети держали в руках книжки и понарошку читали друг другу.

– Доктор Пенкар заканчивает прием пациентки, – сказала сидевшая за стойкой медсестра. – Она просила вас пройти наверх, в квартиру. Ее мама вас ждет.

Первин вернулась в вестибюль и поднялась по узкой лесенке – наверху оказалась еще одна дверь с цилиндриком, этот был позолочен и украшен мелкими сапфирами.

Первин взяла молоточек и постучала. Горничная-мусульманка в сари поверх шальвар-камиз пригласила ее в гостиную, обставленную старинной мягкой мебелью из красного дерева и освещенную через большой эркер.

Первин тут же обратила внимание на несколько рамок на стене. В одной находился пространный документ, написанный еврейскими буквами, в другой – раскрашенная фотография красивого мужчины лет тридцати-сорока. Она догадалась, что это покойный Абрахам Пенкар.

– Здравствуйте, мисс Мистри. Я Батшеба Пенкар. Прошу вас, проходите.

Миссис Пенкар за пятьдесят, прикинула Первин. В черных волосах блестели серебряные нити, из углов глаз бежали морщинки. Первин сразу обратила внимание, что на хозяйке дома нет никаких украшений, а ее сари из изысканного шелка скромного серого тона.

– Вот лучшее место в доме. Займите его, пожалуйста. – Миссис Пенкар указала на самый роскошный предмет мебели – обитое бархатом канапе. – Мириам задерживается, потому что каждый раз принимает лишнего пациента. Я очень рада, что вы к ней пришли. Всю прошлую неделю она была в отчаянии, но теперь считает, что, возможно, строительство клиники возобновится.

– Она получила тому какое-то подтверждение? – уточнила Первин, одновременно доставая из портфеля «Женщин и новую расу», блокнот и ручку.

– Ума Бхатия ничего ей пока не говорила, но траур еще не закончился. Велика вероятность, что она сможет уговорить своего мужа. – Улыбнувшись Первин, миссис Пенкар спросила: – Попробуете с чаем мою халву? Мириам велит мне всегда сначала спрашивать – переживает за здоровье гостей. В халве есть сахар.

– С удовольствием, – тут же ответила Первин, и миссис Пенкар отдала указание Рехеме – горничной, которая впустила Первин.

Когда Рехема вышла, миссис Пенкар тихим голосом поведала Первин, что эта девушка – дочь одной из самых бедных пациенток Мириам. В один прекрасный день Рехема прибежала к ним и рассказала Мириам, что не хочет выходить замуж за старика, которого выбрал для нее отчим. Мириам сильно рисковала, когда брала в дом девушку, отец которой уже сговорился о браке. Однако, когда Мириам согласилась выплатить ее родным достаточно скромную сумму – эквивалент махра, который они могли бы получить от жениха, Рехему оставили в покое.

– Рехеме было всего четырнадцать лет, когда она у нас поселилась, – продолжила свой рассказ миссис Пенкар. – Мириам очень надеется на то, что при родильной клинике будет отдельный фонд, который позволит женщинам из бедных семей учиться и жить в общежитии с другими девушками. У Рехемы талант к живописи: это она нарисовала и раскрасила картинки с изображением женщин и детей, которые висят внизу в клинике. Она работает у меня по несколько часов в день, а еще мы оплачиваем ее обучение в старшей школе.

– Счастливый конец, – заметила Первин.

Миссис Пенкар бросила на нее хмурый взгляд.

– Это лишь первые главы в книге жизни Рехемы. Получит ли она стипендию для обучения в художественной школе сэра Джи-Джи? Мы очень на это надеемся.

Рехема принесла чай и сладости, в том числе и третью чашку с блюдцем для доктора – ее она аккуратно поставила рядом с пустым стулом. Уже была половина пятого, но Мириам так и не появилась. Первин подумала: отец будет досадовать, если она с запозданием вернется в Мистри-Хаус.

– Ешьте, пожалуйста, – уговаривала ее миссис Пенкар, и Первин откусила кусочек мягкой халвы со вкусом розовой воды и кардамона. Миссис Пенкар поинтересовалась ее семьей, потом пустилась рассказывать о братьях Мириам – один из них был директором мужской школы-пансиона в горах, другой – дантистом и жил в Кемпс-Корнере.

– Мой сын Боаз с удовольствием сам бы открыл практику у нас на первом этаже, но Мириам его старше и первой закончила учебу. Ей все и досталось – и я очень рада, что она всегда будет со мной рядом. Забота дочери – лучшая награда стареющей матери!

– Двух дочерей, – поправила Рехема, заново наполняя чашку миссис Пенкар.

– Да, конечно! Ты теперь тоже моя дочь, – кивнула миссис Пенкар. – Посидишь с нами, расспросишь тетушку Первин о ее работе?

– Простите, мне нужно готовиться к экзамену по английскому языку, – сказала Рехема.

– Тогда ступай! Я сама заварю еще чайник, когда придет Мириам. – Миссис Пенкар повернулась к Первин и добавила: – Я не думала, что Мириам останется незамужней и будет жить со мной. Ее несчастье обернулось счастьем для меня.

– Вы имеете в виду смерть ее отца?

– Да, после этого она к нам вернулась. Но, скорее всего, жила бы где-то в другом месте, если бы не умер ее возлюбленный.

– Возлюбленный? Я об этом не знала! – Первин удивило это произнесенное по-английски слово – в остальном разговор шел на маратхи.

– Мириам познакомилась с Джейкобом в Мадрасском медицинском колледже. Когда началась война, он был во Франции, ушел на фронт врачом и, к сожалению, погиб. – Миссис Пенкар продолжила, перебирая край своего сари: – Для соседей дочь моя – старая дева, которую уже поздно сватать кому-то из немногих холостяков в нашей общине.

Первин вспомнила простые армейские часы на руке у Мириам, вспомнила, как просто она одевается для женщины своего возраста, – и почувствовала укол сострадания.

– А найти жениха действительно непросто. Полагаю, численностью мы даже меньше вас, парсов. В городе также живут багдадские евреи – возлюбленный Мириам был из их числа. Его родные совсем не обрадовались, когда он надумал с ней обручиться.

Теперь стала ясна суть слов, которые Мириам сказала вроде как походя: что она с виду не в Сэссунов, – и на Первин накатила злость.

– Они должны были радоваться, что он женится на еврейке, ведь вас в Индии совсем мало.

– Многие багдадские евреи не считают Бней-Исраэль себе ровней. – Миссис Пенкар говорила невозмутимо и, похоже, ни на кого не держала зла. – Хотя мы безусловно происходим из Десяти Колен Царства Израиля.

– И в Индии прожили почти две тысячи лет, верно?

– Этого никто точно не знает. Согласно одной легенде, когда-то евреи из Йемена потерпели кораблекрушение у берегов Индии. Расселились по деревням, старались по мере сил соблюдать обычаи нашей веры. Это великое достижение – остаться иудеями, имея в запасе только рассказы о вере, которые передавались от родителей к детям. Но в прошлом веке знатоки религии из Кочина – там поселилась другая группа евреев, позже нас, но раньше багдадских, – приехали в Бомбей и стали учить моих прапрадедов Торе и всему остальному.

Первин поняла: Батшеба – искренне верующий человек, у нее не зазорно спросить про украшения на дверном косяке.

– Эта вещь называется мезуза, внутри лежит крошечный свиток, на котором написана еврейская молитва. – Морщинки возле глаз у Батшебы сделались глубже, и она добавила: – Каждый раз, входя в дом, я дотрагиваюсь до мезузы, а потом целую свои пальцы. А вот дочери велела этого не делать.

– Почему?

– У нее слишком много пациентов. – Улыбка Батшебы угасла. – У моего мужа тоже было очень много пациентов, и он умер от инфлюэнцы. Она моет руки внизу, потом еще раз наверху.

Первин взглянула на портрет на стене, потом снова перевела взгляд на Батшебу:

– Я очень сочувствую вашей утрате. И утрате Мириам.

Миссис Пенкар кивнула:

– Спасибо. Общее горе сплотило нас, сделало нашу любовь богаче, чем обычная любовь матери и дочери. Но давайте поговорим о будущем, не о прошлом. Смотрю, вы принесли эту странную книжку, которая принадлежит Мириам.

– Да. – Первин дотронулась до книжки, которую держала под рукой, однако на чайный столик не положила, памятуя, как резко на нее отреагировал сэр Дварканатх.

– «Женщины и новая раса», – произнесла Батшеба, и глаза ее сверкнули. – Мы с Мириам обсуждали некоторые утверждения миссис Сэнгер. Я сказала дочери, что для религиозных меньшинств вроде нас контроль рождаемости – порочная идея. Если мы хотим играть в стране хоть какую-то роль, нам нужно плодиться.

Скрипнула дверь, и Первин увидела Мириам.

– Добрый день, Первин. Как я рада, что вы все еще здесь. Сейчас, только руки вымою. – Мириам вышла, Первин услышала, как в коридоре льется вода.

– Она очень осторожна, – объяснила миссис Пенкар. – По счастью, эпидемия инфлюэнцы в прошлом, но многие пациентки, которые приходят лечить женские болезни, заражены туберкулезом или дизентерией. Легко подхватить инфекцию, когда лечебница так близко. Я пойду согрею еще воды, чтобы дочь выпила горячего чая.

Мириам вернулась одновременно с матерью – та долила кипятка в полупустой чайник. Мириам держала чашку двумя руками, как будто тепло приносило ей успокоение.

– Как прошел день, доченька? – спросила миссис Пенкар.

Губы Мириам сжались в тонкую линию.

– Тяжело. Одна из пациенток утром умерла дома от сепсиса. Еще одна не смогла прийти – сестра ее скончалась в родах от разрыва матки. Ей было всего тринадцать лет. – Голос Мириам стал суровым: – Многие женщины не могут нормально оправляться от болезни на дому. Там проблемы с гигиеной, им не дают отдохнуть. Будь они постарше, когда рожают… Это спасло бы много жизней.

– Да, – вздохнула Первин, вспомнив множество печальных примеров из книги Сэнгер. – А женщин, которые нуждаются в дополнительном уходе, переводят от вас в больницу Камы?

– Мириам сообщает им о такой возможности, но они редко туда обращаются, – вмешалась Батшеба. – Главная беда в том, что почти все врачи там мужчины. Многие пациентки боятся, что осмотр у врача-мужчины их безнадежно скомпрометирует.

– А если ситуация изменится и удастся открыть клинику для женщин, вы действительно сможете укомплектовать штат женщинами? – спросила Первин. – Мне кажется, вы уникальный случай.

– Женщины по всей Индии получают медицинское образование, но у них нет опыта работы из-за дискриминации при трудоустройстве. Я добьюсь, чтобы о нашей больнице узнали повсюду, и стану искать кадры не только в Индии, но и на Цейлоне, в Бирме, Европе и Америке. Вот увидите, врачи появятся. – В голосе Мириам сквозили гордость и вызов, которые Первин уже слышала по ходу их предыдущих разговоров.

– Есть еще и вопрос оплаты! – хмуро добавила миссис Пенкар. – Понятно, что европейки и американки захотят больше.

– Чтобы им платить, нам понадобится получить одобрение бомбейского муниципалитета. Так все устроено в больнице Камы; почему нам не воспользоваться той же схемой?

– А как вы считаете, муж Мадлен Стоув, член законодательного совета, поддержит эту идею? Ведь сэра Дварканатха больше нет.

– Боюсь, кому-то из членов нашего комитета придется заняться лоббированием в законодательном совете, – вздохнула Мириам. – Малькольм Стоув богат, а вот в его влиятельности я не уверена.

– Может, леди Хобсон-Джонс? – предложила миссис Пенкар. – Я слышала, что муж у нее здравомыслящий человек.

– Сэр Дэвид входит в губернаторский совет, это не то же самое, что законодательный совет. Впрочем, он тесно сотрудничает с губернатором, – задумалась Мириам. – Вот только почему мы постоянно должны уговаривать жен повлиять на своих мужей? Если честно, нам бы очень пригодилось содействие Первин – она отлично умеет вести переговоры с власть имущими.

Миссис Пенкар перевела блестящие глаза с дочери на Первин.

– Мириам мне сказала, что ваша семья живет в Бомбее уже несколько веков. Уверена, у вас много друзей в деловых и официальных кругах.

Первин отвела взгляд от их выжидательных лиц. Представить, что она сидит за одним столом с чванливой матерью Элис, Сереной Прескотт и Мадлен Стоув и вырабатывает какую-то общую стратегию? Не удастся ей скрыть свое презрение – и, кстати, чувство это будет обоюдным.

Кроме того, она опасалась: Гюльназ решит, что ее намеренно оттеснили в сторону. Тут мысли Первин вернулись к Гюльназ: знает ли та, что Хуши проводит ночи совсем рядом с Первин?

– Я пока не могу дать своего согласия, но очень признательна за веру в мои силы, – осторожно произнесла Первин; миссис Пенкар бросила на дочь разочарованный взгляд. – Но я обязательно об этом подумаю. А теперь, если вы не против, мне нужно задать несколько вопросов – я за этим и приехала.

– Да, вы говорили об этом по телефону! – вспомнила миссис Пенкар, вставая с места и собирая пустые чашки и блюдца. – Оставлю вас наедине.

Когда они остались вдвоем, Мириам пояснила:

– Мама знает, что вы мой юрист. Но я не сообщала ей никаких подробностей.

– Я с ней ничего не обсуждала, – заверила собеседницу Первин. – Есть какие-то новости из полиции?

– Пока нет. – Мириам передернуло. – Но договор на ваши услуги я вам отправила – вы его получили?

– Да, спасибо. Он пришел вчера днем, я приобщила его к документам. – Первин заколебалась, гадая, стоит ли рассказывать о том, что она делала в понедельник. – Мне сообщили одну вещь, которая пока еще не оглашена публично, так что, пожалуйста, ни с кем этим не делитесь. По результатам вскрытия сэр Дварканатх скончался от отравления ацетатом свинца.

Мириам долго молчала. Потом наконец произнесла:

– Как я могла это просмотреть?

Первин попыталась ее успокоить:

– Симптомы, наверное, схожи с симптомами пищевого отравления?

– Отчасти да – но я должна была вглядеться внимательнее. – Мириам покусала губу. – Полицейские могут прийти к выводу, что я намеренно поставила неверный диагноз. В этом случае я буду считаться пособницей убийцы?

– Нет, – решительно возразила Первин. – Вы ничем не содействовали отравителю – да может, его и вовсе не существует! Сэр Дварканатх мог случайно проглотить эту отраву у себя на фабрике в Кальбадеви.

– Какая связь между камнем и свинцом? – удивилась Мириам. – Свинец и его производные встречаются на строительной площадке. Но вряд ли он в своем возрасте стал бы посещать такие места, правда?

Первин была с этим согласна. Скорее всего, сэр Дварканатх проглотил свинец, сам того не ведая.

– Скажите, а есть какие-то новости касательно Сунанды? Как идет процесс заживления?

Первин только сейчас сообразила, что не рассказала Мириам про невзгоды Сунанды. Постаралась сформулировать все кратко:

– К сожалению, она снова в камере в участке Гамдеви. Серебряную мазь я ей туда отнесла.

– Мне казалось, ее выпустили под залог. Ей выдвинуто еще одно обвинение? – Мириам пристально посмотрела на Первин.

– Она по незнанию нарушила одно из условий освобождения под залог.

Мириам сощурилась:

– Как это произошло?

Первин вспомнила про свои обязательства в отношении Сунанды – и про то, как все может осложниться в случае, если Сунанду или Мириам вызовут в суд.

– Я не могу об этом распространяться – за пределами того, что известно широкой публике. Простите меня.

– Да, у нас у обеих есть профессиональная этика. – Мириам распрямилась. – Если вы не возражаете, я позвоню в участок и поговорю с тюремным врачом. Он должен знать, что при таких ожогах отсутствие должного лечения может привести к смертельному исходу.

– Правда? – Первин содрогнулась.

– Да, – подтвердила Мириам. – Тем более что, как я слышала, в тюрьмах страшная антисанитария.

Первин было очень тягостно думать о том, что состояние Сунанды может ухудшиться, и она решила перевести разговор на Гюльназ. Начала с того, что расхвалила Хибу, потом перешла к более сложной теме.

– Гюльназ все еще в доме родителей – якобы по рекомендации их семейного врача. Мой отец сомневается в том, что у доктора Пандея достаточно опыта обращения с недавно родившими женщинами, и спрашивает, не могли бы вы высказать свое суждение.

– Господи боже. – Мириам смущенно поерзала на стуле. – Я, безусловно, понимаю обеспокоенность вашего отца, но он не пациент и не нуждается в помощи. Ситуацию нельзя назвать экстренной, так что посетить Гюльназ я смогу только в случае, если она сама позвонит и вызовет меня.

– Я вас понимаю, – ответила Первин, хотя и помнила, что к Сунанде Мириам пришла без всякой просьбы со стороны пациентки. Возможно, считала, что Сунанда не способна сама к ней обратиться, Гюльназ же была для Мириам избалованной богачкой, привыкшей, чтобы ее всячески ублажали.

Мириам взглянула на часы и бросила на Первин извиняющийся взгляд:

– Мне пора обратно в клинику.

– Мне тоже пора. – Первин взяла портфель, указала жестом на книгу Маргарет Сэнгер. – Я ее прочитала от корки до корки. Большое спасибо.

– И что скажете?

Первин безрадостно улыбнулась:

– Ее соображения по поводу предупреждения беременности кажутся мне очень здравыми, однако цензорам они не понравятся.

– В том-то и дело! Как я уже говорила, врачи не могут делиться в своих статьях информацией по вопросам контроля рождаемости, потому что тем самым нарушают закон о распространении непристойных сведений. – Мириам с возмущением качнула головой. – Первин, пожалуйста, не отказывайтесь от мысли присоединиться к больничному комитету. Если со мной что-то случится… Если меня арестуют, нужно будет найти другого врача. Я очень надеюсь, что вы свернете горы – и обязательно справитесь.