Через полчаса Первин уже была дома. Шагнув за порог, она тут же почувствовала запах картошки, жаренной на сливочном масле, и томленой ягнятины. Это были любимые блюда Гюльназ. Видимо, Джон их готовил к ее возвращению.

Первин поставила портфель и через комнаты первого этажа прошла на веранду. Камелия сидела на оттоманке, погрузившись в чтение «Стри» – женского журнала на гуджарати. Растом развалился с ней рядом в кресле, у его локтя высился бокал с золотистым виски.

Камелия отложила журнал и улыбнулась дочери:

– Рада, что ты вернулась, но вид у тебя усталый. Ужасно жарко, да?

– Я отыскала Сунанду! – похвасталась Первин. – Только, к сожалению, в камере. Не могу рассказать все подробности, если вкратце, ее снова арестовали, потому что она случайно нарушила условия освобождения под залог.

– Гюльназ из-за нее тоже плакала. Но она, похоже, не такая уж идеальная служанка, если совершила преступление! – вмешался Растом. Язык у него слегка заплетался.

– Она настоящая героиня, – возразила, нахмурившись, Камелия. – Спасла сына Умы Бхатия. Уверена, поэтому Первин и пытается ей помочь.

Первин решила сменить тему.

– Гюльназ вернулась?

Растом так и зыркнул на сестру:

– И не подумала.

– Но два часа назад пришла новая айя, Хиба, – бодро сообщила Камелия. – И, похоже, прекрасно справляется.

Первин повернулась к Растому:

– Замечательно. А ты с Хибой поговорил?

– А зачем мне? Она вроде как знает свое дело. И молока у нее хоть залейся. – Растом покрутил ладонями перед грудью, выразительно сжимая пальцы.

Первин уперла руки в бока и смерила брата гневным взглядом:

– Тебе не стыдно собственной пошлости?

– И это последний бокал, Растом, – мягко добавила Камелия, бросив на дочь беспомощный взгляд. – Мне нравится, что Хибе целых двадцать девять лет. Она опытная, уверенная. Мы очень стараемся показать, как ее здесь ценят. Кстати, жить она будет на нашей половине дома для… удобства.

Первин сразу поняла, что няня отказалась жить на одной половине с отцом ребенка – тем более что видела его с бокалом.

– А в какую комнату мы поместим Хибу?

– Ты не сильно будешь возражать, если мы отдадим ей твой балкон? Садовый домик далеко, оттуда ребенка не слышно. И еще она сказала, что любит ночную прохладу.

– Надеюсь, ей не помешают вопли Лилиан. – Первин поняла, что ей придется на время оставить привычку пить по утрам чай на балконе – если Хиба не будет вставать еще раньше и уходить к Хуши.

– Я очень рада, что ты не против, – сказала Камелия. – Мы уже прикинули, что кроватка Хуши отлично встанет в твою спальню, между чайным столиком и стульями.

Первин подумала, что ослышалась.

– А почему кроватка Хуши будет стоять у меня?

– Так там ближе к Хибе! Не переживай, доченька. Помнишь, я велела поставить в детскую полноценную кровать – думала, она пригодится Гюльназ? Тебе там будет очень удобно.

Первин совершенно не улыбалось поступиться собственной комнатой, а еще последнее, что ей хотелось видеть поутру, – это физиономия Растома. Она присела рядом с матерью и сказала:

– Нет, меня это не устраивает. А почему не разместить Хибу и Хуши в детской?

– Ни в коем случае! – Казалось, Растом того и гляди взорвется. – Это же непристойно, если служанка будет ночевать в соседней с моей комнате. Если Гюльназ про это прослышит, у нее будет основание для развода.

Первин смерила брата взглядом:

– Что за бред ты несешь? Гюльназ просто пошла к матери передохнуть.

Камелия взглянула на Растома, потом на Первин.

– Нам звонила Таджбану. Сказала, что Гюльназ решила остаться у них на некоторое время.

Первин вспомнила слова доктора Пенкар: измученную мать иногда полезно разлучить с ребенком. Ответила резким тоном:

– Мне очень жаль, что Гюльназ плохо себя чувствует, но это еще не повод отправлять меня на половину Растома. Я сейчас веду очень сложное дело. Мне нужен нормальный отдых, поэтому позвольте мне остаться в своей комнате.

– Отдых – это важно, – согласился Растом. – Я тоже не хочу по ночам слушать эти вопли.

– Она твоя дочь, – огрызнулась Первин. – И ее вопли тебе слушать еще много лет!

– Только не надо опять ссориться, – остановила их Камелия. – Нам и так забот хватает. Подумайте – вдруг Хиба услышит наши пререкания, расстроится и уйдет? Я бы на ее месте так и поступила.

– Да. Мы можем ее потерять. – Первин, размышляя, поерзала на кресле. Придется приспосабливаться к новым обстоятельствам. – Пусть колыбелька Хуши стоит в моей комнате. Но я буду спать в своей постели.

Растом поставил бокал и вгляделся в сестру:

– Ты не в курсе, что спать в одной комнате с Хуши просто ужасно?

– Я, как и ты, не люблю, когда меня будят по ночам. Но Хуши моя племянница, и я сделаю все, чтобы стать достойной тетей. Если Хиба будет рядом, мы справимся.

Договорив, Первин вдруг поняла, что соседство Хуши уже не кажется ей таким ужасным, как несколько дней назад. Многое успело измениться.

– Отношения тети и племянницы – ценнейшая вещь, – одобрительно заметила Камелия. – Да и ребенку полезно спать в одной комнате с родственницей. Совершенно не обязательно с отцом или с матерью.

– Кстати, об отцах: а где папа? – поинтересовалась Первин.

– Пошел к Бэнкерам, – сообщил Растом. – Попытается сгладить ситуацию, только я уверен, что ничего у него не получится.

Первин поднялась наверх, помедлила, прежде чем зайти в комнату, которая ей больше не принадлежала. Под потолком, как всегда, вращался вентилятор, а вот занавески были задернуты, и в комнате пахло кокосом. Первин принюхалась – где же зловоние, – но ничего не почувствовала.

Она подошла к колыбельке и увидела, что Хуши спит на спине, глазки закрыты, на щеках тень от ресниц. Она напоминала ангельскую куколку.

С балкона с легким шорохом вышла новая айя. Первин очень впечатлилась тем, как уверенно Хиба ее поприветствовала; понравилось ей и то, что вместо скучного бежевого или белого на ней было веселенькое желто-голубое набивное хлопковое сари и такая же блузка. Сияние здоровой кожи усиливало кокосовое масло, блестящие черные волосы выглядывали из-под кромки розового хиджаба.

– Я вам так благодарна за то, что вы откликнулись в первый же день, – сказала Первин, повторяя правой рукой приветственный жест-адаб. – Пожалуйста, называйте меня Первин-бехен.

– Я счастлива войти в ваш дом, Первин-бехен. – Хиба дружелюбно улыбнулась. – Доктор Пенкар сказала, что у вас очень хорошая семья и вы нуждаетесь в помощи.

– Что вы думаете про Хуши? Сейчас-то она спит, но иногда так плачет! – сказала Первин, бросая взгляд на колыбельку.

– С маленькой все в порядке. Просто она была голодна. Теперь научится спать. Я буду учить ее держать головку. Ей сегодня уже делали массаж?

– Массаж? Не знаю, я днем редко бываю дома. – Первин не могла понять, почему Хиба не спросила Камелию.

– Ежедневный массаж очень важен для младенцев, – объявила Хиба, подходя к колыбельке и одобрительно глядя на спящую девчушку. – Дамы, члены семьи, иногда предпочитают делать его сами, но я с удовольствием их заменю. И вам покажу как.

Хиба говорила так, будто Первин, как тетя, несла непосредственную ответственность за ребенка. Вроде бы это должно было Первин задеть, но ей почему-то понравилось.

– Я с удовольствием поучусь. И пожалуйста, скажите откровенно, удобно ли вам будет спать на балконе. Вы, наверное, уже заметили нашего попугая Лилиан.

– Я люблю птиц. Она уже поела у меня с руки. – Хиба пошевелила пальцами. – Птицы мне напоминают о доме – там они постоянно поют утром, днем и ночью.

– Вы не из Бомбея? – спросила Первин.

– Я из Лонавалы. Там живут мои дети, под надзором моих родителей.

– Пожалуйста, расскажите про них! – попросила Первин, садясь на край кровати.

– Зайнаб двенадцать, а Надиму четыре. Я стала кормилицей, когда отлучила Надима. – Она говорила бесстрастно.

Глядя няне в лицо, Первин произнесла:

– Вы, наверное, очень скучаете по Надиму и Зайнаб.

– Да, но моим детям мое молоко больше не нужно. А на заработанные деньги я оплачиваю их учебу, – сказала Хиба.

Первин, чувствуя неловкость, заметила:

– Вы очень великодушно отдаете свое тело и душу Хуши. Я почти все дни в городе, но ночую в этой спальне. Пожалуйста, не стесняйтесь мне сказать, если вам потребуется отдых или что-то еще. Мы хотим, чтобы вам было удобно.

Хиба улыбнулась:

– Доктор Пенкар сказала, что вы хорошая хозяйка – с вами рядом почти как с мамой малышки. И Хуши рада, что вы поблизости.

Хуши пискнула, Хиба подошла к кроватке, ловко подхватила ее на руки.

– Пока не проголодалась, – сказала Хиба, склонив голову набок и разглядывая девочку. – Я полчаса как ее покормила.

– Но она же вскрикнула, – возразила Первин. – Вы разве не слышали?

– Просто соскучилась. – Хиба посмотрела на Первин и сказала: – Можете ее подержать.

Вдохнув поглубже, Первин взяла Хуши на руки. Племянницу она держала не впервые, но та вроде как стала немного тяжелее. Пахло от нее приятно – английским лавандовым мылом «Ярдли» и чем-то еще. Возможно, молоком Хибы.

Хуши уставилась на Первин карими глазками, будто ожидая ее реакции.

– Она ведь еще не умеет фокусировать взгляд, – заметила Первин.

– В этом возрасте они уже видят совершенно отчетливо, – возразила Хиба. – Она смотрит на тетушку. И говорит: «Тетя, я тебя очень люблю».

– Она не может меня любить, потому что не знает, – воспротивилась Первин.

– Я буду на балконе. Заплачет – приду.

Хиба выскользнула в стеклянную дверь, а Первин опустилась в кресло-качалку. Посмотрела на Хуши, сказала:

– Ну что? Все дни мы проводим врозь, а ночью будем делить комнату. Как я ее делила в колледже с тетей Элис.

Никто за нею не наблюдал, не говорил, что она неправильно держит ребенка. Но Первин вдруг вспомнила, куда поместить ладонь – и Хуши не стала возражать. Даже не заплакала. Первин держала малышку, и в груди разрасталось неведомое чувство. Это ее племянница. Не дочь, но единственное приближение, которое ей суждено.