Подчистив торт до крошечки, Элис ушла в яхт-клуб за своей шляпкой. Первин обнаружила, что Арман так и стоит на том же месте, и сказала, что следующая их цель – Мистри-Хаус.

– Машалла! Вы приехали! – изумился Мустафа, когда Первин подошла к двери.

– Да, по воскресеньям такое редко бывает, – согласилась Первин. – Но у меня очень много работы, и ее иногда проще сделать, когда рядом нет папы!

– Я очень рад вас видеть, потому что звонил домой, но вас не застал, – сказал Мустафа, закрывая входную дверь. – Приходил какой-то оборванец, искал вас. Сказал, что у него есть новости про Сунанду. Это не про нее вы вчера упоминали?

Сердце Первин понеслось вскачь.

– Про нее. Он сказал, как его зовут?

– Нет. Он, похоже, очень нервничал.

– Тогда опишите, что запомнили.

– Совсем мелкий. – Мустафа грациозно повел руками, очерчивая фигуру лишь немного повыше, но и потоньше, чем у Первин. – Руки очень сильные с виду. Башмаки, какие носят бедные люди, которые возят тачки или работают на улице.

Первин вспомнила, что дала Говинду Чавде свою карточку.

– Возможно, это был брат Сунанды!

– Брат? – Мустафа поскреб бороду, размышляя. – Да. Видимо, поэтому он и назвал ее по имени.

– Рада, что вы замечаете такие подробности! – похвалила Мустафу Первин. – Если выяснится, что это действительно Говинд, я знаю, где его искать в Кальбадеви. Наверное, у него сегодня выходной, вот он и пришел.

– Вам не кажется, что слишком уж приметной вы окажетесь в Кальбадеви? Вы же потому Джаянта и посылали. – Мустафа озабоченно наморщил лоб.

– Тогда мы вели поиски наобум, – пояснила Первин. – Не переживайте. Я точно знаю, куда еду, – мы с Арманом там уже были.

– Только пусть Арман сопровождает вас повсюду, – настойчиво посоветовал Мустафа. – Не хочу я потом объясняться с вашим отцом, почему у него пропала дочь.

Всего за десять минут они переместились из тихого Форта в шумный хаос Кальбадеви. Сегодня почти у всех женщин в руках были корзины, жены дергали мужей за рукав и указывали, что им нужно купить на придорожных лотках. Дети выскакивали из домов и убегали обратно, у тех, кому повезло, в руках были шарики и кулечки с орехами. На небольшой полянке перед фабрикой Бхатия молодые мужчины и мальчишки играли в крикет.

– Сюда? – Арман с неуверенным видом остановился на перекрестке.

Первин и сама толком не знала, поэтому вышла из машины, неловко подобрав подол сари, чтобы он не волочился по пыли. Прошла по нескольким переулкам, пока кто-то наконец не опознал имя Говинда и не показал направления к его жилищу. Она села обратно в машину, и Арман довез ее туда же, куда и накануне, – дальше по узкой улице было не проехать.

– Мустафа велел мне ходить с вами повсюду.

– Хорошо.

Первин подошла к лачуге, Арман следовал за ней. Заглянула внутрь – в комнате прибрано, но пусто.

– Говинд, наверное, еще на работе, – сказал сосед, обитатель соседней хибарки, когда они подошли к нему с расспросами.

– На работе в воскресенье? – удивилась Первин. – А где Амла с детьми?

– Домой уехали.

Если они уехали обратно в Гуджарат – значит ли это, что с ними уехала и Сунанда? Маловероятно, если вспомнить поведение Амлы. Может, поэтому Говинд к ней и приходил.

Единственное, что пришло в голову Первин, – съездить на фабрику Бхатия. Арман, повинуясь ее указаниям, отвез ее к складам, где работники толкали туда-сюда тачки, груженные камнем.

Дедуля Мистри часто водил Растома и Первин посмотреть, как его работники облицовывают камнем стены будущих городских зданий. Но он был подрядчиком, не производителем, так что процесс производства каменных плит Первин видела впервые. Она раньше воображала себе каменоломни среди живописных гор, крестьян, дробящих скальные выступы на отдельные валуны, чтобы другие доставили их по крутым склонам и бездорожью к поездам и судам. На аккуратных плитах, из которых складывали величественные фасады Мистри-Хауса, Верховного суда и Бомбейского университета, не видно было человеческих страданий. Сейчас Первин увидела, сколько в этой работе боли.

Через некоторое время она увидела среди других работников Говинда – он, надрываясь, вкатил во двор тачку, наполненную крупными камнями. Разгружали ее другие. Четверо работников ушли, каждый в своем темпе, а Говинд покатил пустую тачку обратно.

– Это он! Нужно дать ему знак, что мы здесь! – Первин заранее поняла: поскольку Говинд на работе, действовать нужно крайне осмотрительно, и рассказала Арману, чем он может помочь.

Через минуту Арман поставил машину и направился к дороге, туда, где должен был пройти Говинд. Нагнув голову, заговорил с малорослым работником. Говинд замедлил шаг, остановился. Начал оживленно отвечать, сопровождая свои слова жестами. А потом двинулся дальше, Арман же вернулся к машине.

– Сказал, что за углом есть чайвалла. Вам нужно пойти и подождать за ближайшим к ней домом. Он спрячет тачку на погрузочном дворе и придет туда.

– Портфель я оставлю у вас. – Первин натянула сари на голову, так что видны остались только глаза, дошла до лотка с чаем, свернула за угол. Стала ждать под любопытными взглядами нескольких мужчин, гадая, что она им скажет, если они приблизятся. Она знала, что сильно выделяется внешностью из окружения.

И тут мимо прошел Говинд, почти на нее не взглянув. Первин поняла, что должна за ним последовать, так она и поступила, в результате они оказались в узком проулке между двумя лавками. Вонь там стояла ужасная, смесь мочи и подгнивших овощей – достаточный повод, чтобы больше никто туда не совался.

Подойдя поближе, Первин спросила:

– Это вы приходили сегодня утром ко мне в контору?

– Хотел рассказать, что случилось, – пробормотал он. – Сунанду снова посадили в тюрьму!

Первин громко ахнула – таких новостей она никак не ждала.

– За что? И откуда вы знаете?

Говинд испустил длинный хриплый вздох.

– В пятницу под вечер Сунанда вернулась домой. Она почему-то сильно плакала, я дал ей рюмку тодди, чтобы она успокоилась. Раньше она не пила, а теперь иногда бывает.

– То есть она добровольно выпила спиртное? – Голос Первин резанул ее собственный слух, но она просто подумала о том, чтó мужчина может сделать с женщиной, которая выпила лишнего.

– Всего одну рюмку, а потом у нее совсем силы кончились. – Говинд искоса посмотрел на Первин, будто стыдясь того, что напоил сестру. – Я ей сказал, чтобы она переночевала у нас, а к вам вернулась с утра. Амла рассердилась и забрала детей к родителям.

– Где именно ночевала Сунанда?

– Она всегда ночевала с детьми. Там, за занавеской. – Голос Говинда зазвучал резко, как будто он почувствовал ее подозрения.

Первин не хотела обижать его беспочвенно, поэтому дальше очень аккуратно подбирала слова.

– Полагаю, дети очень хорошо относились к Сунанде. К своей любимой тетушке. – Говинд кивнул, а Первин продолжила: – Сунанда сказала, вы пытались найти ей пару.

– Она хочет выйти замуж. Но нам даже всей семьей не собрать ей приличное приданое. – Посмотрев на камни в тачке, Говинд прибавил: – Мою сестру нельзя выдавать за человека старого или злого. А именно такие обычно соглашаются взять бесприданниц. Я сказал Амле, что мы Сунанду такому не отдадим.

Первин и раньше слышала истории про то, как девушки со скудным приданым вынуждены были вступать в отвратительные мезальянсы со стариками. Говинд молодец, что решил не отдавать Сунанду кому попало.

– Полицейские за ней пришли в пятницу?

– Нет. В субботу утром. Она не успела к вам вернуться.

Первин предположила, что Сунанду могли арестовать по ошибке.

– Полицейские знали, что ее выпустили под залог?

– Констебль сказал, что она нарушила правила, когда пошла к Бхатия. – Глаза у Говинда увлажнились. – Пойти к бывшему работодателю за жалованьем – это разве преступление?

– Вот, значит, куда она отправилась в пятницу! – Первин с трудом скрывала недоверие.

– Да. Сказала, что ей нужно заплатить барристеру.

Выходит, Сунанда поняла рассуждения Джамшеджи о деньгах.

– И что там случилось?

– Она мне сказала только, что хозяйка была слишком занята и не смогла ее принять. Я ей на это: а ты чего ждала? Бхатия много кому не платят. – В голосе Говинда звенело отчаяние.

– Это очень плохо, – ответила Первин, чувствуя, что слишком мягко выразилась, а на деле ее душила ярость. – Как вы думаете, мне нужно еще что-то знать?

Глаза Говинда забегали, он будто боялся, что кто-то появится и прервет разговор.

– Ночью Сунанде приснился дурной сон, она проснулась с криком.

Первин успела увериться в том, что эти страшные сны – ключ к пониманию того, что Сунанда отказывается ей открыть.

– Вот как! А вы не помните, что именно она кричала?

– Кажется, там было слово «мотабхаи».

Первин вздрогнула: это совпадало с рассказом Гиты – та слышала, что Сунанда кричит во сне «брат».

– Может, Сунанда звала вас?

– Нет! – Говинд, похоже, испугался. – Мотабхаи – это старший брат. А я ее на год младше. Она меня зовет по имени.

– Она вам ничего не рассказала про свой сон?

Говинд уставился в тележку, будто ища ответ в ее грязных глубинах. А потом произнес:

– Она говорила про море. Большие волны. И еще что-то про детей.

Первин тут же зацепилась за это слово.

– Про детей Бхатия?

– Я не спрашивал. И Гхаткопар совсем не рядом с морем! – Говинд говорил тихо. – Сунанда выкрикивала что-то несуразное. Вроде подумала, что скоро умрет.

В Оксфорде Первин довелось читать «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда. Погружение в воду и спасение из воды в этой книге связывалось с родами. Она подумала: на Сунанду обрушилось столько обвинений в прерывании беременности, что тревоги нашли отражение в снах.

– Она не боялась за жизнь детей?

Говинд беспомощно вскинул руки.

– Я ее не расспрашивал. Хотел только, чтобы она успокоилась. Она снова уснула. А в субботу, только солнце встало, пришел констебль. Я так разволновался, что даже не понял, куда он ее увез. Наверное, он мне вообще этого не сказал.

– Возможно, в участок Гамдеви, как и в прошлый раз. Я прямо сейчас туда поеду. Вы собирались ее навестить?

– Да. И пусть Амла говорит что хочет.

– Мне кажется, Сунанду это сильно утешит.

Первин уже корила себя за то, что заподозрила Говинда в надругательстве над сестрой. При этом она не могла отделаться от ощущения, что кто-то другой нанес Сунанде тяжелую душевную травму.

– Ваша сестра кого-то боялась?

– Разумеется! – Говинд вгляделся Первин в лицо. – Она боялась обеих матерей в Бхатия-Хаусе, переживала, что они к чему-нибудь придерутся и уволят ее. Детей она любила, но работать там было очень тяжело.

– Да, Бхатия очень требовательные, – с сочувствием произнесла Первин.

Говинд опустил на тачку натруженные ладони. Поднял глаза и пробормотал.

– Я таскаю камни для Бхатия. Спина болит, но день окончен – и я свободен. Она тоже таскала камни – этих драгоценных детей. Она этого не говорила, но мне кажется, в дом она в пятницу вернулась еще и из-за них.

Тут в проулок ворвался какой-то чумазый подросток. Взглянул на Говинда:

– А, вот ты где! Начальник идет.

Говинд выскользнул из проулка прежде, чем Первин успела попрощаться.