– Как я уже вчера говорил, брать на себя личную ответственность за залог и проживание клиентки было рискованно.

От слов Джамшеджи ей было так же тягостно, как и от невыносимой жары в кабинете. Они сидели в тех же позах, что и вчера, в той же комнате. Разница состояла в том, что раньше Первин была совершенно уверена, что поступает правильно. А теперь отец указывал ей на ее ошибку, и ее это страшно злило.

– Может, она и сбежала, но не исключено, что случилось что-то другое. Например, ей понадобилось срочно приехать к нам в контору, не дожидаясь моего возвращения.

– Приехать зачем?

Первин, не вставая с дивана, подалась вперед.

– Доктор Пенкар сказала, что Сунанда вчера сильно разнервничалась во время медицинского осмотра. Возможно, она собиралась признаться мне в том, что у нее все-таки была любовная связь. Возможно… по принуждению, – добавила Первин, думая про покойного сэра Дварканатха. – Как кончина сэра Дварканатха может повлиять на дело Сунанды?

– У тебя нет дела, потому что нет клиентки! – отрезал Джамшеджи. – Первин, у тебя выработалась привычка: ты постоянно связываешься с нечистыми на руку людьми. Да, Сунанда – жертва несправедливости, но своим поведением она поставила под угрозу твой статус поверенного!

– На официальное разбирательство случившееся никак не влияет, – ответила Первин, стараясь говорить очень сдержанно. – До суда еще несколько недель.

Отец бросил на нее неодобрительный взгляд:

– Я возмущен тем, что ты сегодня весь день писала барристерам, уже зная о ее исчезновении!

– О нем я узнала только сегодня утром, – возразила Первин. – Логично было довести начатое до конца. Я прекрасно понимаю: ты против того, чтобы я тратила на это дело оплачиваемые рабочие часы. Но я буду тебе очень признательна, если ты позволишь мне работать над ним по средам и по вечерам. – Она просительно посмотрела на отца. – Я дала обещание, что не брошу ее.

Джамшеджи вгляделся в дочь, пожал плечами.

– Я не собираюсь распоряжаться твоим свободным временем. Но рано или поздно тебе придется сообщить в прокуратуру, что клиентка исчезла. А ты сама понимаешь, что это означает.

– Ее будет искать полиция. – У Первин закружилась голова.

Ночью Первин долго ворочалась в постели – заснуть не давали крик Хуши и тревога за Сунанду. Та отсутствовала уже вторую ночь. Жива ли она? Почему отцу не приходят в голову те же страшные варианты, что и ей, Первин?

В результате Первин все-таки заснула и проснулась поздно – сквозь муслиновые занавески в комнату уже вливалось солнце.

Было девять утра воскресенья. Этот день семья по традиции проводила вместе. Первин умылась, оделась в легкое синее хлопковое сари. Чай, который Гита оставила на прикроватном столике, остыл, поэтому Первин решила спуститься в кухню; там Джон налил ей горячего, одновременно помешивая киму[57] в кастрюле.

– Завтрак через полчаса, – сообщил он. – Посмотрим, хватит ли у Гюльназ-баи сил спуститься.

– Я слышала, что Гюльназ вчера подслушала, как Гита рассказывает вам про уход Сунанды, – произнесла Первин, добавляя в чашку сахара.

Джон уронил ложку, тихо выругался, опустил ее в раковину.

– Да. Мне очень жаль, что это так подействовало на Гюльназ-мемсагиб.

– Ничего страшного. Я хотела узнать: а сами вы хоть раз говорили с Сунандой?

Первин надеялась узнать хоть что-то, что позволит ей отыскать Сунанду.

– Нет. Еду ей носила Гита. Она сказала, что Сунанда очень боится мужчин, поэтому я к ней не совался. – Джон говорил хмуро.

– Спасибо, – сказала Первин и понесла чашку чая наружу, для Гиты. По воскресеньям служанки обычно отдыхали, но сегодня Гита стояла в саду за гладильной доской, лицо ее выглядело хмурым. Первин предложила ей чаю, Гита хмыкнула в благодарность.

– Ты и сегодня работаешь? Сочувствую, – сказала Первин, глядя на мокрые пеленки, которые сушились на веревке.

Гита пожала плечами:

– Сегодня не перестираю – в понедельник только хуже будет.

– Я слышала от Джона, что Сунанда говорила с тобой про свои неприятности с мужчинами, – продолжала Первин. – Она упоминала кого-то конкретно?

Гита помотала головой:

– Я пыталась с ней поговорить о том, как она попала в такое положение, но она отказалась отвечать. А еще в ту ночь, когда она здесь ночевала, она плохо спала. Ей кошмар приснился.

– Она рассказала, какой именно?

– Нет. Но мне кажется, она выкрикивала мужское имя.

Первин нужно было узнать все подробности.

– Не исключено, что это очень важно. Ты не запомнила – какое?

– Она сказала «брат».

– Брат? – Первин похолодела, несмотря на зной. – Она произносила имя Говинд?

– Нет.

А если Говинд надругался над сестрой? Если что-то такое произошло, Амла наверняка бы ополчилась только на Сунанду, а не на мужа. Но стала бы Сунанда в таком случае возвращаться в Кальбадеви? Первин поняла: возможно, она сможет обнаружить признаки того, что Сунанда собиралась сбежать.

– Гита, а личные вещи Сунанды на месте?

– Она ушла с сумкой для продуктов, которую я ей дала, но свои вещи оставила, – с готовностью ответила Гита. – И моего ничего не взяла. Что говорит ваша мама? В доме все на месте?

Первин не сразу нашлась, что ответить. Ей и в голову не пришло, что Сунанда могла что-то украсть, однако ей были понятны подозрения Гиты.

– Я ничего такого не слышала.

– Пусть ваша мама проверит как следует. И Гюльназ тоже.

Первин не собиралась провоцировать очередную истерику, но знала, что ей нужно так или иначе поговорить с Гюльназ. Невестку с Хуши она заметила на веранде – они устроились вместе в ротанговом кресле.

Глаза Гюльназ были закрыты, но при приближении Первин она подняла веки.

– Доброе утро, – поздоровалась Первин. – Мне казалось, ты не любишь сидеть на воздухе.

– Не люблю. – Гюльназ зевнула. – Но здесь прохладно, и Хуши спокойнее. Ты нашла Сунанду?

– Пока нет. – Первин могла бы и заранее сообразить, что Гюльназ уцепится за тему, которой была поглощена всю вторую половину вчерашнего дня. – Гюльназ, ты не хочешь обсудить, что между нами происходит? Мне кажется, все не так, как раньше.

– Как раньше и не может быть, – ответила Гюльназ, слегка повернув ребенка. – Ты думаешь, Сунанду похитили или убили?

Первин над этим и раздумывала, но, увидев темные круги у Гюльназ под глазами, решила, что не будет делиться тягостными мыслями.

– Случиться могло что угодно, но, как говорит папа, если будешь носиться с каждой невзгодой – ничего не увидишь в жизни.

– Как меня утомили эти ваши семейные приговорки! – проворчала Гюльназ. – Ладно, не оправдывайся. Ты где-то скрываешь Сунанду, а заодно скрываешь и правду.

Первин набрала побольше воздуха в грудь и сказала:

– Потому что она… моя клиентка. Вернее, была ею.

– Но ты же на работе занимаешься договорами! – Гюльназ буравила Первин взглядом. – А ей зачем договор? Ну-ка, скажи!

Первин вспомнила, как именно факты были изложены в обвинительном заключении. Произнеся их вслух, она ничего не нарушит.

– Сунанду обвиняют в гарбхапаате.

Гюльназ застыла.

– Со мной тоже такое было. В этом никто не виноват!

Первин поняла, что ее невестка имеет в виду выкидыши.

– Проблема в том, что, если, по мнению суда, женщина специально пыталась прервать беременность, ей могут выдвинуть обвинение.

– Мужчинам все сходит с рук, – прошептала Гюльназ. – А если бы меня посадили в тюрьму?

– С тобой такое вряд ли могло случиться. Женщины из таких семей, как наша, вне подозрений.

– Тогда я понимаю, почему Сунанда сбежала. Она боялась суда. Я бы тоже боялась.

– Так ты думаешь, она действительно сбежала? – Первин очень хотелось надеяться, что Гюльназ не права, но ведь того же мнения придерживался и ее отец.

В глазах Гюльназ заблестели слезы.

– Я так хотела ребенка. Потому что, пока его не увидишь, не поймешь, настоящая ты мать или нет.

– Солнышко мое! – Первин импульсивно дотронулась до руки Гюльназ. – Ты замечательная мать. Ты просто устала, и тебе нужна помощь.

– Почему все женщины обязаны рожать детей? Столько младенцев умирают. И в мире их ждут одни только опасности от колыбели до гроба, – произнесла Гюльназ, осторожно извлекая Хуши из-под сари, где та сосала грудь.

Первин вздрогнула, услышав угрюмую нотку в голосе Гюльназ. А еще она боялась, что сказала лишнего.

– Гюльназ, здесь ты в полной безопасности. И Хуши тоже.

Гюльназ, тряся головой, положила Хуши в кроватку.

– Ш-ш-ш. Теперь давай говорить совсем тихо, она заснула.

Первин молча смотрела, как Гюльназ медленно покачивает кроватку босой ногой. А потом Гюльназ прошептала:

– Если бы Хуши могла остаться здесь!

– В колыбельке? Ты о чем? – шепотом откликнулась Первин, у которой вдруг появилось нехорошее предчувствие.

– Покинет она мое сердце, что слишком быстро стучит, утечет с потом. – Откинув со лба взмокшую прядь, Гюльназ хрипло произнесла: – Какая ужасная погода! Когда же начнутся дожди?

– Примерно через неделю, как всегда. Принести тебе воды? – Заметив на чугунном столике полную чашку, Первин заметила: – Ты не выпила чаю с утра.

– Мне чаю Растом принес.

– А потом лег спать дальше? – спросила Первин, думая о том, что и у брата выдалась беспокойная ночь.

– Нет. Он уехал часов в восемь утра, с визитом в Бхатия-Хаус.

– Вот как? – Первин вспомнила, как резко брат отреагировал на новость о смерти главы семьи. – Потому что он друг Парвеша?

– Нет. Мне кажется, речь о делах. Потому что это единственное, что Растом любит. – Гюльназ продолжала медленно покачивать колыбель. – Я все думаю: ведь сэр Дварканатх умер в больнице – был ли рядом кто-то из его родных?

Первин удивило, что Гюльназ это интересует.

– Полагаю, Парвеш был с ним – иначе кто бы привез его в больницу?

– У него еще есть младший сын. Сомнат Бхатия живет в Лонавале, рядом с каменоломней, но Мангала всем твердит, что не собирается ехать в такую глушь, – заметила Гюльназ. – Возможно, теперь, после смерти сэра Дварканатха, Парвеш и Ума смогут избавиться от Мангалы и ее детей.

– Вот как? – Первин взглянула на Гюльназ: выражение ее лица из плаксивого стало злобным.

– Мангала вечно всем рассказывала, что именно она любимая невестка. У нее, видите ли, трое сыновей, а у Умы только один. Более того, – Гюльназ провела языком по пересохшим губам, – если бы Ишан получил смертельные ожоги на этом чаепитии, семейный бизнес достался бы старшему сыну Мангалы.

– Какая мерзость. – Первин подумала: может, Гюльназ намекает, что возгорание тоже подстроили? Гюльназ глядела хмуро, как будто обиделась на реплику Первин. Повисло тягостное молчание, и конец ему положило только появление Гиты.

– Завтрак готов. Вы идете? – спросила Гита, с явной опаской глядя на колыбельку.

– Я помогу отнести кроватку, – вызвалась Первин, прекрасно знавшая, сколько часов служанка уже провела за работой. Она взялась за один край, Гюльназ за другой, и Хуши добралась до столовой, даже не проснувшись.

Гюльназ никого не поблагодарила, но Первин все равно гордилась своим поступком; за стол она села по правую руку от отца. Джон приготовил великолепный воскресный завтрак – не только вкуснейшее кима-карри и ротли, но еще и яйца кокот на цветах краспедии, креветки, обжаренные в гхи, и сладкий раво-пудинг[58] с изюмом. Камелия проследила, чтобы Гюльназ поела как следует, заметив, что та сильно похудела.

Джамшеджи сказал, что в утренней газете было новое сообщение о кончине сэра Дварканатха, что причина смерти пока не выяснена, дожидаются результатов вскрытия.

– Странно, – заметила Первин. – Обычно в больнице врачи точно знают причину смерти. Нет нужды проводить вскрытие.

– А уж тем более незачем плодить слухи, – произнес Джамшеджи, к досаде Первин – он же первым заговорил о смерти Дварканатха.

– Часто делают анализы и ищут яд. – Гюльназ подалась вперед, поставив локти на стол. – Когда Растом вернется, он нам расскажет, как все на самом деле.

– Анализы берут не только на яды, – объявил Джамшеджи. – В любом случае родным долго придется ждать похорон и кремации.

Гюльназ перевела взгляд на Первин:

– Я думаю, что по окончании траура они возобновят строительство больницы.

– Ты хочешь сказать, что пока оно приостановлено? – Камелия с удивлением взглянула на Гюльназ. – А ведь ты так болела душой за это начинание!

Гюльназ кивнула, но уточнять ничего не стала, поэтому Первин вкратце ввела всех в курс дела. Дослушав, Камелия заметила:

– Как мне кажется, Бхатия оказались в очень сложном положении. Если Парвеш и Ума отменят решение бывшего главы семейства, это могут счесть неуважением.

Гюльназ скривилась:

– Но многие индуисты жертвуют на благотворительность на смертном одре. Возможно, сэр Дварканатх передумал.

– Если был в силах говорить, – заметила Первин. – Здесь нужно многое…

– А, вы сели завтракать без меня! Какой ужас!

Резкий голос Растома прервал Первин на полуслове. Она не услышала, как брат вошел в столовую, а теперь смотрела, как он садится на свободное место рядом с Гюльназ.

– Прости, мы не знали, когда ты вернешься из Гхаткопара, – извинилась Камелия.

– Неважно, яичницы тебе осталось вдоволь. Смотри, и малышка Хуши здесь, мирно спит в колыбельке. И сны ее пахнут имбирем и кардамоном, – пошутил Джамшеджи.

Растом нагнулся и погладил дочку по головке – веки ее дрогнули, и она недовольно вскрикнула.

– Вот я и дома. – Растом отнял руку, взял вилку. – Из одного дома несчастий в другой.

– Бхатия очень подавлены? – спросила Первин, игнорируя обиду, нанесенную ее собственной семье; на самом деле ей было очень неприятно.

– Они стараются сохранять приличия, вспоминают все хорошее, что связано с сэром Дварканатхом. Все там болтали про то про се. Десятки людей пришли с соболезнованиями.

– Кто именно? – поинтересовался, подняв брови, Джамшеджи.

– Многие члены законодательного совета, строительные магнаты и, разумеется, соседи по Гхаткопару. Говорили все на гуджарати. Уходя, я даже заметил нескольких англичан, они как раз прибыли, в том числе Малькольм Стоув.

– Ты говорил с Умой? – осведомилась Гюльназ.

– Нет, конечно! – резко ответил Растом. – У меня деловые отношения с мужем твоей подруги. Мне важно было принести Парвешу свои соболезнования и понять, что он собирается делать с компанией отца.

Гюльназ поджала губы.

– Очень плохо. Она наверняка знает, каково было его предсмертное желание!

– Что ты имеешь в виду, душенька? – Камелия говорила очень мягко, как в последнее время уже привыкла говорить с Гюльназ.

– Ума должна знать, совершил ли сэр Дварканатх последнее деяние милосердия. Я только что говорила, что он, возможно, пересмотрел свое решение касательно больницы.

– Мы понятия не имеем о том, что происходит в их семье, – отрывисто произнес Джамшеджи. – Гюльназ, передай мне соль, пожалуйста.

Гюльназ так резко толкнула солонку, что она оторвалась от стола.

– То есть вы не позволяете мне высказывать свое мнение. Правильно говорила мама: вот родится ребенок – тогда увидишь.

Первин предупреждающе посмотрела на родителей и обратилась к Гюльназ:

– Объясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду.

– Вы меня больше не любите. Все за мной следят, все меня ругают. – Гюльназ повернулась и вперила глаза в Растома. – Даже ты. Жалкий из тебя отец!

– Я этого не потерплю, – отчеканил Растом, отодвигая стул от стола. – Ты днем такая же злобная, как и ночью.

– Ты считаешь, что я плохо выполняю свои обязанности? Давай, скажи это при всех. Скажи, почему кричал на меня вчера вечером.

– Дети, пожалуйста, не будем скандалить за столом… – начала было Камелия.

Растом стукнул кулаком по скатерти.

– Нет, я сыт по горло. Я сказал своей жене, что некоторые женщины лучше других справляются с материнскими обязанностями. Они с дочерью провели в лечебнице сорок дней! Я думал, она за это время всему обучится. Но похоже, Гюльназ и здесь оказалась скверной ученицей – как и в школе, где училась с Первин!

– Замолчи! – громыхнул Джамшеджи. – Я не позволю за столом таких речей. И ты немедленно извинишься перед женой.

Растом пробормотал что-то неразборчивое, но сесть не сел. Вместо этого скрестил на груди руки и вызывающе посмотрел на Гюльназ. Она съежилась на стуле, уронила голову, будто стыдясь смотреть на остальных. Первин пересела на соседний стул, но Гюльназ отстранилась. Видимо, из слов Растома она вынесла ложное впечатление, что Первин над ней насмехалась.

– Гюльназ, Растом сам не знает, что говорит. Просто вы оба очень устали, – попыталась сгладить ситуацию Камелия. – Нужно срочно найти тебе помощь. В понедельник утром я позвоню в агентство.

Гюльназ отозвалась чуть слышно:

– Не вкладывайте ему в уста слова, в которые он не верит. И я не хочу, чтобы за Хуши ухаживала посторонняя. Это небезопасно.

– Значит, Гита будет помогать тебе по мере сил, – выпалил Растом. – И вообще, почему ты внизу? Ребенка тебе принесут, когда ты понадобишься.

Первин больше не могла сдерживать ярость.

– Ты, значит, собираешься отнести Хуши наверх, когда она проснется? Так и подобает отцу, – произнесла она саркастически.

– Не лезь в наши отношения! – огрызнулся Растом. – Мы все знаем, что Гюльназ никчемная мать. Ее нужно показать врачу.

– Что? – Вилка Гюльназ зазвенела по столу. – Значит, на самом деле Мириам Пенкар за этим приезжала, да, Первин? Ты хотела, чтобы она вылечила меня?

Хуши захныкала, потом быстро перешла на крик, Растом зажал ладонями уши.

Камелия потянулась, взяла девочку, положила на колени. Произнесла, перекрывая плач:

– Это я попросила доктора осмотреть Хуши. И она ведь помогла, правда? Прости Растома, я прошу тебя. Он очень устал, поэтому и несет чушь.

– Я устала сильнее! – с вызовом произнесла Гюльназ. – И мне противно слышать, как вы оправдываете своего сына. Ну конечно, он-то вам настоящая родня!

– Гюльназ, ты моя дочь. Пожалуйста, не говори так, – взмолился Джамшеджи.

– Хорошо, мистер Мистри! Я вообще больше ничего вам не стану говорить, никогда в жизни! – Яростный взгляд Гюльназ заметался по столу. Она вскочила, уронив салфетку на пол. Посмотрела на Хуши, которая уже ревела во всю мочь. Покачала головой и вышла.