– Поехали. Нужно повидать Хуши, пока она еще не спит.

Жизнерадостное заявление Джамшеджи положило конец рабочему дню Первин. Складывая в портфель бумаги, она вдруг сообразила, что весь день почти не думала про Хуши, а ведь утром малышке вроде бы нездоровилось. «Какая же я бестолковая тетя», – думала Первин, глядя в окно машины по дороге домой.

– И где моя внученька-красавица? – вопросил Джамшеджи, когда они вошли в пустую прихожую.

Из кухни появился Джон, забрать у них судки из-под обеда, и с кивком сообщил:

– На веранде, Мистри-сет.

Первин пошла за отцом: через весь дом и стеклянную дверь в сад, где на ротанговом стуле обессиленно растянулась Гюльназ, а рядом сидела Камелия и держала Хуши на коленях. Взгляд Первин тут же устремился к садовому домику, и она с облегчением убедилась, что Сунанды нигде не видно. Та следует указаниям Первин.

– Наконец-то! – Камелия подняла голову и бросила на Первин многозначительный взгляд. – Ну и денек у нас тут выдался.

Джамшеджи встал рядом с женой на колени, чтобы заглянуть в полузакрытые глазки Хуши. Заворковал на гуджарати:

– Вот она, деточка моя славная! Ну здравствуй, красавица!

– Наверное, нужно позвать на помощь Лакшми, – предложила Первин, заметив, что айи на веранде нет.

Камелия посмотрела на Гюльназ, та скривилась и только потом произнесла:

– Я ее уволила.

– Что случилось? – Первин напряглась. Вряд ли служанка успела за один день доказать свою полную непригодность.

– Доктор Пенкар сказала: судя по дыханию Хуши, ей дали снотворное! – сообщила Гюльназ.

– Да как так… – Первин сперва подумала, что ослышалась, но потом взглянула на Камелию, та кивнула.

Джамшеджи, стоя прямо перед Хуши, вгляделся в малышку – та начала негромко покряхтывать.

– А сейчас все в порядке? Что именно ей дали?

– Что именно, неизвестно, но это средство явно принесли снаружи, – объявила Гюльназ. – Лакшми дала Хуши что-то такое, что она потом могла и вовсе не проснуться! Могла умереть!

Глаза у Джамшеджи расширились.

– А ты видела, как Лакшми это делала? И что она сама сказала?

Камелия сжала губы, а потом пояснила:

– Никто не видел. Лакшми, по ее словам, не поняла, почему мы обвиняем именно ее. Много плакала, мы ее почти не понимали.

– По словам доктора Пенкар, Хуши дали опасную дозу снотворного. – Гюльназ так и сыпала словами. – Пришлось протирать ей личико холодной водой. Очнулась она, только когда я ее ущипнула. Как я перепугалась!

Первин вспомнила свою досаду на то, что Хуши плакала всю ночь; девочка затихла только к утру. Теперь ей было стыдно за подобные чувства.

Джамшеджи вытащил платок, вытер глаза. Пробормотал несколько слов зороастрийской молитвы, жестом попросил Камелию передать ему ребенка. Первин следила, как нежно отец берет внучку на руки. Он улыбнулся, что-то проворковал, потом посмотрел на Камелию.

– Когда Первин была маленькой, она не любила засыпать. Всегда сопротивлялась. Помню, айя чем-то мазала палец и давала Первин пососать.

– Ромом, – ответила Камелия. – Моя мать и айя считали, что в таких количествах это безопасно, но потом дедушка Мистри это запретил, сказав, что так можно наделать бед.

– У вас в поставце всегда стоит ром. Поставец заперт? – обвинительным тоном спросила Гюльназ.

– Да уж наверняка! – ответила Первин. – Но я должна признать, что вчера по беспечности выбросила в мусор полбутылки тодди.

– Ага! – Джамшеджи поднял палец. – А слуги часто копаются в мусоре. Лакшми могла обнаружить бутылку.

Первин видела в этом сценарии слишком много невнятного и бездоказательного. Она спросила:

– А когда сегодня утром пришла Лакшми?

– У меня младенец на руках, а я должна все время смотреть на часы? – проворчала Гюльназ. – Не знаю.

– В половине девятого, – ответила Камелия. – Когда вы с Растомом были в храме, я велела ей выстирать пеленки и освежить…

Тут она умолкла, потому что Хуши срыгнула, по деловому костюму Джамшеджи побежала струйка молока.

– Ох Ходаи! – испуганно вскрикнул Джамшеджи.

Первин, не выдержав, рассмеялась. Вид у Джамшеджи был перепуганный, Камелия тут же забрала у него ребенка, накинула салфетку себе на плечо, и в ее опытных руках девочка срыгнула еще раз.

– Что нам теперь делать? – Гюльназ мокрыми глазами смотрела на свекровь.

– Я позвоню в агентство по найму персонала, – твердым голосом ответила Камелия. – Пока дома, буду тебе помогать по мере сил, но у меня много встреч с благотворителями. Может, твоя мама…

– Мама с детьми совсем не умеет. – Гюльназ вытерла кулаком заплаканные глаза. – И если даже соседи не могут подыскать мне нормальную айю, как я могу довериться агентству?

– Можно взять айю на день на испытательный срок, под постоянным наблюдением, – ответила Камелия. – И еще мы с тобой обе ее тщательно расспросим.

Камелия даже не пригласила Первин поучаствовать в расспросах. Первин понимала материнскую логику – она же работает вне дома, – но тем не менее отметила про себя: мама ее считает, что Первин ничего не знает про потребности младенцев.

Никто не заметил, как Первин ушла с веранды. Она обогнула высокую изгородь из гибискуса на другом конце сада, вышла к домику прислуги. Гиты не было видно. Первин шагнула внутрь, сноп света, падавший в окно на крыше, озарил аккуратно застеленную койку. Сунанды в комнате не было.

Услышав плеск, Первин подумала, что Сунанда, видимо, в мыльне, которая располагалась сразу за домиком. Первин положила на койку баночку мази с серебром – тут Сунанда ее обязательно заметит – и пошла обратно в дом, даже не заглянув на веранду. Она тоже примет ванну, освежится, а потом приляжет. Семейная сцена ее окончательно доконала.

Первин проспала довольно долго, хотя один раз и проснулась от жалобного крика Хуши. Было темно, в окно долетали перезвон столовых приборов и звуки голосов. Подали ужин, а ее никто не позвал, но так ли уж это плохо? Ей совсем не хотелось новых разговоров с Гюльназ. Лучше поступить так, как велит вера, изгнать дурные мысли, заместив их хорошими. «Добрые мысли, добрые слова, добрые дела» – таковы основы зороастризма.

Первин включила ночник, он осветил портфель с бумагами, который она принесла наверх. Там, среди прочих документов, лежало потенциальное доброе дело.

Первин открыла портфель и вытащила историю одного дела, слушавшегося в Бенгалии: обвиняемую в аборте оправдали. Значит, выиграть можно – как же добиться того же для Сунанды?

В дверь постучали, Первин не стала отвечать. Не хотелось ей ужина на подносе, да и вообще ничего не хотелось. Шли часы, Хуши то плакала, то умолкала. После полуночи к плачу добавилась громогласная перепалка Растома и Гюльназ.

Первин искренне радовалась, что у Гюльназ и Растома родился ребенок. Она никак не думала, что будет испытывать такую досаду, – и дело было не только в том, что она боялась брать на руки неспокойного младенца. Гюльназ и Растом совершили то, что самой ей было недоступно, – и родители Первин тоже были частью этой новой семейной конфигурации. У них родилась внучка, которую Первин так и не смогла им подарить.

Она могла предложить им лишь свои профессиональные достижения – а сейчас и они выглядели весьма сомнительно. Она прикинула, как репортеры могут обыграть вчерашнюю ситуацию: «Мисс Первин Мистри, единственная женщина-юрист в городе, оказывает своим клиентам весьма странные услуги. Молодая юристка из общины парсов настояла на том, чтобы клиентка поселилась у нее в доме, в убогой хибарке, предназначенной для прислуги. Юристка вынудила клиентку пройти медицинский осмотр и попыталась заставить ее выпить спиртное под предлогом помощи с лечением».

Навоображав себе этот сюжет, Первин была уже готова поверить, что дальше ей выдвинут обвинения в неэтичном поведении.

Она отложила в сторону журналы по юриспруденции, выключила свет. Малышка притихла – но вряд ли надолго. Ладно, короткий сон лучше, чем никакого.

В шесть утра субботы небо из черного стало густо-индиговым. Первин слышала, как на улице скрипят колеса. Раньше этот звук ее раздражал, но даже он лучше, чем то, что она терпела две последние ночи.

Она быстренько умылась из ведра прохладной водой, надела легкое желтое шелковое сари с вышитой черно-белой каймой. Волосы отросли и совсем не слушались, она зачесала их за уши и решила подвязать матхабаной – по крайней мере, пока не высохнут.

Спустившись вниз, она обнаружила, что Джон уже крошит на кухне овощи, напевая себе под нос.

– Доброе утро. Видите чайник? Налью через минутку.

– Я и сама справлюсь. – Первин достала из шкафа простенькую чашку, налила себе чаю.

– Ваш отец тоже встал рано. Он в гостиной, газеты читает. Я сейчас понесу ему поднос с чаем.

Заметив блюдечки с пряностями и миску с тестом для хлеба, Первин качнула головой:

– Вам есть чем заняться. Я налью ему чаю и отнесу сама.

– Чай должен настояться еще три минуты, – сообщил Джон. – И не забудьте сахар и молоко!

Через несколько минут Первин вошла с подносом в большую гостиную.

– Папа, доброе утро. Ты встал даже раньше меня.

– Сама знаешь, вредно тратить время на то, чтобы валяться без сна. – Отец был в легкой белой сорочке и пижамных штанах – обычном парсийском домашнем наряде.

– Ты ночью тоже слышал этот оголтелый рев? – спросила Первин, чувствуя, что они с отцом опять на одной волне.

Джамшеджи хмыкнул:

– «Оголтелый» – это про пьяниц в трактирах. А наша Хуши милая малышка и делает то, что малышам положено.

«Твоя Хуши», – подумала Первин, тяжело опускаясь на стул напротив отца. Его слова ее задели, но она не могла не признать их правоту: для младенца плач – единственный способ заявить о своих потребностях.

Джамшеджи потягивал чай, явно не заметив, что его налила Первин, а не Джон. Она решила, что так даже лучше. Попивая, Джамшеджи не спеша читал «Бомбей кроникл», Первин же углубилась в статью в «Таймс оф Индия», где рассказывалось, что Мохандас К. Ганди в своей тюремной камере в Пуне[53], прядет нитку на небольшой прялке. Читая о борце за свободу, приговоренном к шести годам заключения, Первин испытывала стыд за собственные душевные страдания. Да, она не может делать все, чего ей хочется, но по крайней мере она на свободе. Потом отец сложил «Кроникл» и протянул ей.

– Я позже почитаю, – отказалась она. – Не хочешь прогуляться?

Рассеянный свет струился сквозь ветки казуарий, они шагали рядом, молча здороваясь с вышедшими на прогулку соседями и слугами, спешившими на работу. Привычный ритуал успокоил Первин, и она решилась поделиться с отцом некоторыми из своих вчерашних мыслей.

– После того происшествия в зале суда я больше не буду так безрассудно обращаться к судье. Но я могу взять показания у А.В. Томара? Это нужно делать в частном порядке и заранее. Вряд ли я нарушу закон, ведь мы будем говорить не в суде.

Джамшеджи ответил дочери только через полквартала:

– Вероятно. Но нужно, чтобы присутствовал наш барристер – ему важно знать все нюансы ситуации. Барристера нужно найти как можно скорее. Я вчера утром коротко переговорил с Сунандой. Она очень робкая. Будем надеяться, что у нее хватит храбрости выступить в суде.

– Да. Жаль, что нельзя сделать так, чтобы вопросы ей задавала женщина, – подчеркнуто заметила Первин. – Да, я вчера написала двум барристерам, которых ты рекомендовал, сегодня курьер доставит им мои письма на работу.

– Лучше домой, – поправил ее Джамшеджи. – Не забывай, далеко не все юристы работают по субботам. А я бы хотел переговорить с ними уже в понедельник.

– Ладно. Но запросить показания А.В. Томара я хочу как можно скорее, тем более что, возможно, получить их удастся не сразу. Я не знаю его места жительства. – Первин до сих пор смущало отсутствие подробностей в обвинительном заключении, которое ей дали почитать в участке.

– Адрес должен быть в документах. Прокуратура недалеко от Верховного суда, я смогу в понедельник выяснить там эти сведения.

Поняв, что Джамшеджи готов участвовать в деле, Первин воодушевилась, а вернувшись домой, с наслаждением втянула воздух: пахло жареными сосисками. В столовой позвякивала посуда – заглянув, Первин увидела, что Гита накрывает на стол.

– Мы сегодня завтракаем в доме? – удивилась Первин. Обычно они в жару ели на воздухе.

– Гюльназ боится насекомых. – Гита искоса посмотрела на Первин и тихо добавила: – Вы мне вчера не ответили, когда я постучала.

– Прости, не услышала. Уснула, наверное. – Первин сама плохо помнила, слышала она стук или нет. Знала, что ей очень не хотелось спускаться, уж лучше остаться без ужина.

– Да, вы, видимо, устали. А теперь…

Первин повернулась, чтобы понять, на кого с такой тревогой смотрит Гита: оказалось, что на Гюльназ в измятой ночной сорочке и с Хуши на руках.

– А, доброе утро! – бодро произнесла Первин.

– Может, для тебя оно и доброе, – буркнула Гюльназ. – Я всю ночь не спала, носила Хуши. Она все не могла решить, хочет она есть или нет. Она будто позабыла все, чему научилась в лечебнице!

– Джон тебе сегодня приготовил акури[54]. Молодым матерям нужно обязательно есть яйца! – обратился к Гюльназ Джамшеджи; он вошел, остановился, пощекотал Хуши под подбородком. Малышка посмотрела на него, он что-то ласково заворковал.

Гюльназ посмотрела на Гиту:

– А где кроватка Хуши? Я же не буду есть, держа ее на коленях.

Первин сострадательно посмотрела на Гиту, та бросила накрывать на стол и отправилась за колыбелькой.

– А чего бы нам не завести две кроватки? Одна пусть стоит у вас наверху, другая на нашей половине, – предложил Джамшеджи.

– Ее же еще найти нужно. Я в такую жару не поеду с Хуши по магазинам.

– Да сколько можно! – вмешался Растом, который только вошел, в деловом костюме, волосы влажные после ванны. – Ты только и делаешь, что ищешь предлоги поворчать.

– Гюльназ, ты или я сегодня съездим в мебельный магазин, – пообещала Камелия.

Первин, видимо, должна была для исправления своей репутации тоже предложить помощь, но ей не понравилось, каким тоном Гюльназ говорит с Гитой, так что она промолчала.

Гита вскоре вернулась, тяжело дыша – она тащила кроватку. Гюльназ уложила туда Хуши, подали завтрак. Яичницу, известную как акури, приготовили с двойной порцией гхи, горячие сосиски потрескивали, но Первин не чувствовала особого голода. Она следила, как Гита беззвучно ходит вокруг стола, наливает всем чаю, подает ротли. Обычно они с Гитой разговаривали рано утром, когда та разносила по всем спальням чай и печенье. Первин только сейчас поняла, как рано у Гиты начинается день – и как поздно заканчивается.

Камелия строила планы, как они поедут в агентство к одиннадцати, Джамшеджи прочитал целую лекцию о животворящих свойствах яиц. Растом по большей части отмалчивался, при этом не сводил глаз с жены. Хуши несколько раз заплакала; в первый и второй раз Гюльназ взяла ее на руки, в третий раз оставила лежать, сказав, что той нужно «прокричаться». Это определение она слышала от матерей-англичанок, в результате они с Растомом заспорили, кто прав: индуски, высоко ставящие материнский долг, или бессердечные англичанки.

Первин не выдержала сочетания плача и скандала. Встала, положила салфетку на стол и вышла. Еще утром она собиралась зайти к Сунанде, но прогулка с Джамшеджи спутала ее планы. Сейчас можно было к ним вернуться.

До садового домика было рукой подать, и вот она уже стучит в закрытую дверь. Тишина. Трудно было себе представить, что Сунанда так заспалась, поэтому Первин приоткрыла дверь, заглянула внутрь.

Баночка с мазью стояла на койке, заправленной так же, как и накануне вечером. Значит, Сунанда на койке не спала?

– Сунанда? – окликнула Первин, подходя к двери, которая вела в мыльню; ответа не последовало.

Услышав стук торопливых шагов, Первин обернулась и увидела, что к ней из дома спешит Гита.

– Ее здесь нет. Я это вам и хотела сказать вчера вечером! – запыхавшись, выдавила Гита.

Первин уставилась на нее.

– Когда она ушла?

– Вчера, сразу после того, как ее осмотрела доктор. Мне сказала, что у нее с вами встреча, вы куда-то пойдете вместе. Я спросила: а куда? Первин-мемсагиб либо у себя в конторе, либо нет. Она подумала и сказала, что пойдет к вам и вашему отцу.

– Мы с ней ни о чем не договаривались. – Первин почувствовала, что жирная яичница, съеденная за завтраком, двинулась в обратную сторону.

– Наврала, значит. – Гита сощурилась. – А мы столько для нее сделали. Пользовалась гостеприимством вашей мамы, ела стряпню Джона, доктор ее лечила – а она взяла и сбежала.

– Я уверена, что мы просто чего-то не понимаем. – Первин прислонилась к шершавой известняковой стене домика и попыталась сообразить, что все это может означать. Помимо воспаления, у Сунанды был еще и сильный стресс. Но зачем сбегать, если в доме Мистри она в безопасности? Первин взяла с койки дорогую и теперь ненужную мазь, положила в портфель – на случай, если встретит Сунанду в городе.

– Я не хотела, чтобы она тут оставалась. Но когда вы мне про нее рассказали, мне ее жалко стало, – угрюмо произнесла Гита.

С Сунандой могло что-то произойти. Переутомилась и упала в обморок, а может, ее кто-то похитил.

Единственная возможность, которую Первин даже и рассматривать не хотела, – что Сунанда, выпущенная под залог, покинула Бомбей.