– Хотя бы собак отгонять не придется! – пошутил Арман, когда они прибыли в Бхатия-Хаус.

Первин тоже тщательно осмотрелась, но собак не увидела, только детей, играющих в крикет.

На дугообразной подъездной дорожке к дому стояла единственная машина – зеленый «Бьюик», который Первин видела и раньше – и теперь поняла, что машина принадлежит семейству Бхатия.

– Я, возможно, вернусь нескоро, – предупредила она Армана, который раскрыл перед ней дверцу.

Подойдя к дверям дома, Первин вздохнула поглубже, но постучать не успела – дверь распахнулась. На пороге стояла Ошади, вперив в Первин взгляд, – похоже, она успела заметить гостью в окно и совсем ей не обрадовалась.

– Вы Мистри-мемсагиб. Я вас запомнила, – произнесла Ошади на гуджарати. – Отдала ваше письмо Уме-бхабху.

– Спасибо. Я к ней с визитом, – ответила Первин на том же языке.

– Нет. – Рука Ошади сжала палку. – Она с нана-сетом и выйти к вам не может.

Первин отметила, что Ошади использовала титул «глава дома».

– Я могу подождать, когда они закончат разговаривать. Мне нужно переговорить с Умой-бхабху касательно Сунанды.

– Сунанда здесь больше не работает. – На имени айи голос Ошади дрогнул.

– Почему? – спросила Первин: нужно было выяснить, много ли Ошади знает.

– Нана-сет сказал всем, что она совершила преступление. – Лицо Ошади горестно скривилось.

– Сунанду арестовали, но она никому ничего не сделала, – возразила Первин, испугавшись, что Ошади сейчас расплачется. – Она в безопасности, со мной. Кстати говоря, поскольку я представляю ее интересы как юрист, мне важно знать: вы в последнее время готовили для нее особый чай?

Ошади крепче прежнего сжала палку.

– Я готовлю чаи из того, что нам дарует природа, для всех, кому нездоровится.

Первин заговорила тише:

– Вы, наверное, помните, как мне понравился ваш чай в мой прошлый визит. Мне бы нужно посмотреть на ваши чаи, чтобы спасти репутацию Сунанды.

Ошади оглянулась через плечо, потом знаком пригласила Первин в дом. Они прошли по коридору в коридорчик, потом в тесную душную комнатенку.

– Кто-то мог подслушать, как вы здесь разговаривали с Сунандой, – заметила Первин, глядя на открытое окно. – Мне бы не хотелось, чтобы то же самое произошло и сейчас.

Ошади захлопнула окно, а потом подошла к полке, заставленной всевозможными склянками. Содержимое некоторых было желтым (несомненно, куркума), других – серым, бурым и черным.

Ошади взяла большую склянку, в которой лежали слоем сантиметра в два какие-то бурые веточки.

– Просто цветы и кора. Как выпьешь, слегка побаливает живот. Регулирует цикл. У меня совсем немного осталось. Остальное забрали полицейские.

– У меня вопрос: Сунанда сама попросила чая или вы ей предложили его выпить?

– Это полицейские тоже спрашивали. – Ошади нахмурилась. – Сунанда была очень расстроена, – произнесла она, помолчав. – Я подумала, может, дело в нарушении цикла. И велела ей выпить этого чая.

Первин хотела записать ее показания, но испугалась, что тем самым напугает Ошади и та перестанет откровенничать.

– А многим служанкам вы давали такой чай? – спросила она.

– Я его уже много лет завариваю. – Ошади дотронулась корявым указательным пальцем правой руки до крышки. – С тех пор как у наны-сетани начались проблемы.

Первин вспомнила слова доктора Пенкар: леди Бхатия умерла от гинекологического заболевания.

– Леди Бхатия пила этот чай?

– Нет. Но Ума-бхабху, когда ее свекровь слегла, спросила, могу ли я ей помочь отрегулировать цикл. У леди Бхатия было слишком много детей. Она надорвалась, и в конце жизни ей было очень плохо.

– Я знаю, что есть Парвеш Бхатия и его младший брат, – заметила Первин. – А сколько всего у леди Бхатия было детей?

– Из мальчиков выжили только они, а еще есть две дочери. У леди Бхатия было трое мертворожденных и много выкидышей. Сколько именно – даже сама леди Бхатия не помнила.

Первин говорила с Ошади на маратхи и в очередной раз подметила про себя, что и выкидыш, и аборт называются одним и тем же словом – «гарбхапаат».

– Вы когда-либо оказывали помощь при родах или аборте?

– Я присутствовала при рождении всех детей в этом доме. Разумеется, за старшую всегда была даи. Я приносила воду, чистые простыни. И молилась. – Затуманенные глаза смотрели мимо Первин, в прошлое.

Первин подумала: похоже, Ошади исполняла обычные обязанности служанки, не имеющие ничего общего с сомнительной ролью, описанной обвинителем. При этом Ошади утверждает, что сама предложила чай Сунанде. Если обвинитель решит, что Ошади это сделала, подозревая, что Сунанда беременна, в юридическом смысле обе женщины окажутся в зоне риска. Первин понадобится соблюдать максимальную осторожность и обязательно подчеркнуть, что чай постоянно использовался для стимуляции месячных.

– Вы мне очень помогли. Мне нужно быстренько повидаться с Умой-бхабху. Как я уже сказала, я готова ждать сколько понадобится.

Ошади снова помрачнела:

– Вам лучше подождать наверху. Но, возможно, она не сможет к вам выйти.

– Спасибо, что взялись ей сообщить о моем приходе.

Первин последовала за Ошади – та медленно взбиралась по крутой лестнице, покачиваясь, придерживаясь за стену. Коридор представлял собой открытую галерею под крышей – она защищала от солнца и дождя. Ошади открыла дверь в небольшую гостиную и указала Первин на низкий тиковый[49] стульчик. Взгляд Первин тут же остановился на портрете неулыбчивой женщины лет сорока, в закрывающем голову сари и тяжелых драгоценностях. Фотография была в рамке из слоновой кости, увитой душистой жасминовой гирляндой. Судя по всему, это и была покойная леди Бхатия. Первин рассматривала ее, размышляя, что женщина эта всю жизнь посвятила вынашиванию детей – от чего в конце и погибла.

Дверь в гостиную осталась приоткрытой, мимо иногда проходили слуги, кидали взгляды на Первин, та, в свою очередь, вглядывалась в них, гадая, кто из этих молодых людей мог донести на Сунанду Арвинду Томару. А потом услышала тихий шорох шагов в сандалиях – он возвестил о приходе Умы Бхатии. Вместо шелкового на ней было простое хлопковое сари, сильно смятое.

Первин поднялась ей навстречу, Ума выбросила вперед руку.

– Оставайтесь там, а я сяду подальше, чтобы вы не подхватили инфекцию. Мой свекор болен.

– Сочувствую! – произнесла Первин, отметив, что Ума использовала английское слово «инфекция». – У него лихорадка?

Ума села на узкую скамеечку у открытой двери.

– Нет, он, по счастью, в здравом рассудке. Однако в дурном настроении. Сегодня заседание законодательного совета и голосование, он опасается, что в его отсутствие проголосуют нежелательным образом. Но у него нет сил ходить и даже встать с постели.

У Первин появилось дурное предчувствие.

– Вы вызвали врача?

– Вчера утром его осматривали. Врач сказал, что все будет хорошо, – ему нужно побольше пить и есть простую пищу, судя по всему, это вирус или пищевое отравление. Но я уверена, вы приехали не поэтому.

– Верно. – Первин встала и закрыла дверь, чтобы их не подслушали. – То, что мне нужно вам сказать, в письме не изложишь.

– Понятно, – сказала Ума, отклонившись назад, когда Первин на обратном пути прошла с ней рядом. – Сунанда вчера утром не вышла на работу, с детьми невозможно сладить. Днем пришел полицейский и вроде как сказал моему мужу, что она под арестом. Верно ли, что ее обвиняют в гарбхапаате?

– Причина ареста – подозрение в преднамеренном выкидыше, – признала Первин. – Но обвинения беспочвенны, тому есть ряд доказательств.

Ума поджала губы.

– Мы думали, что взяли на работу девственницу, но нас обманули. Она безнравственная.

– Вовсе нет, – возразила Первин, инстинктивно выпрямив спину. – Сунанда – храбрая и самоотверженная женщина, она спасла Ишану жизнь! – Ума отвернулась, будто смущенная этим напоминанием, поэтому Первин продолжила гнуть свое: – В полицию на Сунанду донес человек по имени Арвинд Викас Томар. Вы слышали про такого?

Ума призадумалась, потом покачала головой.

– Томар не гуджаратское имя.

– Оно, скорее всего, с севера Индии, – согласилась Первин. – Но в Бомбее много приезжих.

– Почти все наши знакомые – гуджараты, – сказала Ума. – У нас нет друзей, которые принадлежат к числу торговцев едой или лично знакомы с таковыми. С ними общаются повар или Ошади.

Первин подумала, что Ума пытается предстать представительницей клана, а не отдельным человеком – в индийских семьях такое было обычным делом.

– А среди слуг в Бхатия-Хаусе нет человека по имени Томар?

– Вряд ли. Сэр Дварканатх и мой муж берут в услужение только гуджу[50] или маратхов.

– А вы не могли бы выяснить, может, Арвинд Викас Томар чей-то работник, или деловой партнер, или знаком с кем-то? Он оклеветал Сунанду, поэтому ее и арестовали.

На лице Умы не отразилось никакого неодобрения, хотя Первин на это рассчитывала. Ума произнесла совершенно бесстрастно:

– Вы считаете, я должна спросить у свекра?

Первин понимала, что говорить с сэром Дварканатхом нужно крайне осмотрительно.

– Поскольку ваш свекор болеет, может, лучше спросить вашего мужа?

Ума натянуто улыбнулась:

– Я бы не хотела втягивать его в эти неприятности. Простите, но вам придется все выяснить иначе.

Первин неудобно было обращаться к Уме со следующей просьбой, но без этого она не могла вернуться к Джамшеджи.

– Есть способы помочь, не раскрывая своего участия. Я знаю, что вы ценили Сунанду и ее заботу о ваших детях.

– Совершенно верно. – Взгляд Умы смягчился. – Нам будет ее не хватать.

Первин взглянула ей в глаза.

– Я помогаю Сунанде бесплатно, но придется заплатить барристеру, который будет выступать от ее имени в суде. Может, вы проявите милосердие и оплатите эти расходы?

Ума начала трясти головой еще до того, как Первин произнесла последние слова.

– Вы спрашиваете, даст ли он хоть рупию на защиту женщины, которую обвиняют в аборте? Нет.

– Сунанда спасла Ишану жизнь…

– Я бы и сама подоспела, но мне помешала Мангала, – прервала Первин Ума. – Я бы поступила так же, как и Сунанда, но, по счастью, она не замешкалась. Мы даже хотели вознаградить ее деньгами, но сэр Дварканатх не позволил.

Первин заметила, что Ума снова заговорила официальным тоном.

– Я больше не буду просить у вас денег. Но не могли бы вы дать Сунанде письменную положительную характеристику? Упомянув, что она спасла Ишану жизнь. Барристер передаст это судье.

– Письменную характеристику за моей подписью?

– Да.

– Простите, но я уже сказала, какого поведения от меня ждут. Из-за того, что я пыталась что-то делать вне дома, едва не случилась беда. Так что ответ – «нет».

Ума встала, расправила сари – и тут Первин заметила, что оно забрызгано чем-то бурым. Проследив направление ее взгляда, Ума сказала:

– Я прошу меня простить – свекор нездоров, я не успела привести себя в порядок. Вы найдете дорогу вниз?

– Да, я сама спущусь. Пожалуйста, передайте сэру Дварканатху пожелания скорейшего выздоровления…

Ума решительно затрясла головой:

– Он расстроится, узнав о вашем визите.

– Ему не нравится то, что я защищаю Сунанду? – Первин не удалось скрыть сарказм.

– Об этом он даже не знает. – Выражение лица Умы было серьезным. – Но, по его мнению, женщинам не подобает работать рядом с мужчинами. В этом доме даже у слуг есть разделение труда. Ошади – старшая над служанками. Один из проверенных слуг – над мужчинами.

Первин поняла, что дальше говорить бессмысленно. Она узнала от Умы все что могла, при этом совсем немного.

По дороге обратно в контору Первин пыталась разобраться, что она знает, а что не знает про Уму Бхатия. Стремительный отказ в помощи выглядел лицемерием в свете тех похвал, которые она расточала Сунанде. Однако, когда виды Гхаткопара за окном сменились полями, Первин подумала: а может, Ума так резка из самосохранения? Может, она опасается, что Сунанда забеременела от ее мужа или сэра Дварканатха?

Первин не могла заставить Уму выступить в суде, потому что закон давал женщинам право самим решать, появляться на публичных слушаньях или нет. Это условие ввели в интересах семей, в которых считалось, что посторонний взгляд оскорбляет женскую скромность.

Первин поблагодарила Армана и побрела обратно в Мистри-Хаус; она так ушла в свои мысли, что даже забыла поздороваться с Мустафой.

– Адаб, – произнес он ей в спину. – Видели снаружи Джаянта? Он вернулся и хочет вам что-то доложить.

– Вы его не впустили внутрь?

– Я предлагал. Он смутился. – Голос Мустафы звучал натянуто – его задело, что Первин подозревает его в негостеприимстве.

– Это на него похоже. Лучше уж мне выйти. – Первин пошарила в портфеле, убедилась, что рабочий блокнот на месте, уколола палец. Оказалось – одним из новых, остро наточенных карандашей.

Знак того, что любое непродуманное действие влечет за собой последствия.

Джаянт сидел на том же месте, на тротуаре рядом с пекарней Яздани. Пот тек с него ручьями, и он с радостью принял из рук Первин стакан воды, который она вынесла из пекарни.

– Хотите еще стакан? – спросила она, когда Джаянт залпом осушил первый.

Он причмокнул губами и сказал:

– Спасибо, достаточно. Я вам сейчас все расскажу. Сперва я прошелся по окрестностям, поспрашивал. Расспросил нескольких работников неподалеку от фабрики Бхатия. Они его имени не знали. Не знали ни торговцы на базаре, ни чайваллы[51].

– А в полиции вы спрашивали?

– Только потому, что дал вам слово. – В голосе Джаянта звучала обида – он не простил полицейским когда-то выдвинутых против него необоснованных обвинений. – Они спросили, зачем я его разыскиваю, я сказал, у меня для него вести из родной деревни. Дежурный сержант сказал: если искать его имя в реестре, на это уйдет много недель. Чтобы все выяснить сразу, нужно заплатить.

То есть дать взятку.

– И сколько?

– Четыре анна[52], – с явным неудовольствием пробормотал Джаянт. – Они посмотрели, а потом сказали, что по их бумагам выходит – такой в этом районе не проживает. Денег больше не попросили, значит, видимо, ничего не скрывали.

– Гм. – Первин не любила тратить деньги попусту.

– Я еще кое-что узнал, – продолжил Джаянт. – Сержант сказал, что читал один ордер из Главного бомбейского полицейского управления и видел там это имя. Томар подал жалобу, но его адрес в ней не указан.

Это Первин и так знала – но теперь дело предстало в новом свете. Томар не живет в Кальбадеви; более того, он обладает таким авторитетом, что напрямую отправился в Главное управление или вызвал кого-то из полицейских на встречу в другом месте.

– Джаянт, вы потрудились на славу. Спасибо. – Первин вложила ему в ладонь четыре анна, которые ее посланец, по собственным словам, отдал в качестве бакшиша. Ее саму очень утомила жара, и ей страшно было представить, насколько тяжелее пришлось ему.

Джаянт сказал, что ничего не выяснил. На самом деле он исключил довольно много возможностей. А.В. Томар не принадлежал даже к дальнему окружению Сунанды. Совершенно посторонний человек – в будущем это могло сработать в ее пользу.