– Уа-а-а! А-а-ах! Ай-ай!

Человек, которому сорок шесть дней от роду, еще не умеет говорить – вернее, Первин раньше так считала. Однако у Хуши уже сложился целый лексикон всевозможных звуков. Первин в эту ночь спала урывками. Что делало еще мучительнее ощущение несправедливости: ведь впереди был день, полный забот и неопределенности.

Время она знала – половина седьмого утра, потому что к плачу прибавились птичьи крики. Попугаиха Лилиан, обитавшая в большой латунной клетке у Первин на балконе, просыпалась точно по часам. И прекрасно знала, когда всем пора вставать.

В стену бухнули кулаком, а потом раздался голос Растома:

– Уйми ты эту паршивую птицу!

А ты дочь свою не уймешь? Первин удержалась от упрека – все-таки тетушкам злиться не положено. Вместо этого вылезла из постели и открыла стеклянную дверь на балкон. Воздух в этот час был приятно прохладным. Проказливая птица не упустила возможности залететь к хозяйке в спальню и усесться на изголовье кровати. За стеной заплакала Хуши, Лилиан запищала.

– Кыш-кыш. – Первин замахнулась на птицу, та отскочила подальше, а потом полетела за хозяйкой в ванную, выстланную черно-белым кафелем. Раньше у Лилиан не было привычки наблюдать, как Первин утром принимает ванну, но после появления в доме Хуши в нем, похоже, изменилось все.

После ванны Первин обратила внимание, что малышка больше не плачет, но ложиться назад было поздно – нужно было приступать к делам. Первин быстро оделась, гадая, удалось ли Гюльназ заснуть. Она как раз скручивала влажные волосы в узел, когда в комнату вошла Гита.

– Простите, что опоздала принести вам чай. Пришлось помочь на другой половине. Они собираются в храм. – Гита поставила поднос с чаем и печеньем, вынесла на балкон блюдечко с обрезками овощей. Приметив завтрак, Лилиан метнулась обратно в клетку.

– Ничего страшного. Я и сама припозднилась. Как провела ночь Сунанда? – спросила Первин, когда Гита вернулась разгладить смятые простыни на ее кровати.

– Плакала во сне. Мне пришлось ее разбудить, потом уже все было хорошо.

Первин удивилась, услышав сострадание в голосе и словах Гиты.

– Спасибо тебе за это. Наверное, ожог очень болит. Да и других горестей у нее, видимо, немало.

Гита стремительно перемещалась по комнате, собрала в узел ночную сорочку Первин и полотенца.

– Сунанда меня спросила, что она еще сегодня может сделать, я сказала, чтобы закончила глажку. В моей родной деревне таких маленьких деток в жару держат в одном подгузнике. Мне кажется, Хуши плачет из-за всех этих нарядных одежек и одеялец!

– Может, ты и права, – кивнула Первин. – Надеюсь, Сунанде не тяжело будет держать утюг. Не забывай: ей нужно много отдыхать.

– Она, когда не работает, очень переживает. Тут я ее понимаю! – Гита широкими взмахами стирала пыль с секретера Первин. – Я потом ей дам перестирать вещи из корзины, которую забрала у Гюльназ. Пусть хоть это сделает. Скоро придет Лакшми.

Когда Гита перестелила постель, Первин отослала ее, решив, что волосы уложит сама – их всего-то нужно причесать и спрятать под паллу сари. Еще прошлой зимой ей пришлось остричь волосы до плеч в стиле «боб» – не потому, что она гналась за последней модой, а потому, что выяснилось, что с длинными волосами делать ее работу может быть опасно.

Первин спустилась вниз и вышла на веранду, где мама ее накрывала на стол. Пока Камелия не заметила, Первин немного постояла, восхищаясь ею. Камелия в свои сорок девять лет была очень хороша собой – густые прямые волосы лишь недавно начали серебриться на висках. Они были тщательно уложены в узел, хотя толком одеться мама не успела, ограничившись простеньким хлопково-шелковым сари. Это – равно как и то, что Камелия сама накрывала на стол, – могло свидетельствовать лишь об одном: в доме все наперекосяк. Камелия расправляла скатерть, на лице ее читалась тревога.

– Ты рано встала, мама, – поприветствовала ее Первин.

– Да. Твой папа с утра уехал в контору на поезде. Машину оставил тебе – решил, что понадобится. Я уже сходила к Сунанде. Не нравится мне этот ожог.

– Я собираюсь сегодня сводить ее на прием к доктору Пенкар.

Камелия нахмурилась:

– Но ведь доктор Пенкар, кажется, акушерка?

– Акушерка-гинеколог, – уточнила Первин. – Но у нее полное оксфордское медицинское образование, я уверена, что она правильно назначит лечение. Кроме того, она знакома с Сунандой.

– Возможно, поможет ей бесплатно. – Голос Камелии звучал задумчиво. – А если нет, я могу подать в свою женскую ассоциацию заявку, чтобы они оплатили счет. Мы это делаем постоянно – нужно лишь доказать, что она нуждающаяся. В каких условиях она живет?

Первин положила на стол вилку, которую рассматривала, и подумала: продать такую уличному торгашу – и можно оплатить расходы Сунанды на месяц.

– Она живет в трущобах в Кальбадеви с братом, его женой и маленькими детьми. Но они не в состоянии ее содержать, что в общем-то и хорошо, потому что в смысле гигиены это место совсем не подходит человеку с инфицированной раной.

– Да, в том районе многим тяжело живется, – вздохнула Камелия.

– Ты права. – Первин обрадовалась, что, судя по голосу, мать ее не собирается выставлять Сунанду за дверь.

Камелия откинула со лба влажную прядь, выбившуюся из узла.

– Не поможешь мне накрыть остальное? И давай не будем говорить Гюльназ про все это. Она немного нервная, ни к чему ей выслушивать еще одну грустную историю.

– Хорошо, мама. – Первин отметила, что Камелия думает точно так же, как и она сама, и Джамшеджи. – Я прямо сейчас схожу в домик и объясню это Сунанде.

Камелия бросила взгляд в сторону кухни.

– Джон печет дал-ни-пори[47]. Если готово, может, отнесешь ей?

Сдобная булка, начиненная чечевицей, орехами и изюмом, уже отдыхала на кухонном столе. Джон отрезал Первин два куска, она положила их на металлическую тарелку.

Пошла через сад – поверх ароматов только что раскрывшихся цветов витал приятный запах накрахмаленного белья: крахмал получали из рисового отвара. Сунанда гладила на доске, стоявшей рядом с жаровней, где тлели несколько поленьев. Увидев Первин, она довела утюг до края ткани и потом двумя руками медленно поставила его на жаровню.

– Доброе утро, – бодро поздоровалась Первин. – Очень любезно с вашей стороны помочь по хозяйству.

– Я хочу помогать. Не только с этим, но и с маленькой. Она много плакала ночью.

– Да. – Первин почувствовала рвение Сунанды и тщательно подыскивала слова: – Просто это ведь не ваша работа. Вы здесь не айя, а гостья.

– Недавно приходил ваш отец, представился. И сказал, чтобы я не приближалась к ребенку. Я не понимаю. – Сунанда, не поднимая глаз, водила тяжелым утюгом по ткани. – Он считает меня недостойной, грязной?

– Вовсе нет! – поспешила разуверить Сунанду Первин. – Просто мать ребенка, моя невестка Гюльназ, будет задавать слишком много вопросов. Я не хочу проблем. Вот, смотрите, я принесла вам лакомство!

– Я уже поела. Это не обязательно. – Тем не менее взгляд Сунанды задержался на сдобных ломтиках.

– Тогда отнесу в дом. И съесть лучше побыстрее, а то муравьи наползут. – Первин зашла в домик и огляделась внимательнее, чем накануне. В комнате было темно, воздух и свет проникали внутрь лишь через световые окна под самым потолком невысокой постройки.

Когда глаза привыкли к полумраку, Первин разглядела незамысловатую и немногочисленную деревянную мебель. У стены стояла узкая койка, аккуратно заправленная, имелась еще и веревочная кровать, чуть пошире и подлиннее, но голая. В домике, в отличие от жилища Мистри, не было электричества, зато имелись водопровод, ванна и раковина. К домику была пристроена уборная – фаянсовая платформа с дыркой, смывалось все из ведра. В домах индусов такое было обычным делом. Но Первин все-таки не могла не вспомнить про их большой дом с просторными покоями, широкими окнами, личными туалетами. Думает ли порой Гита: почему это Мистри так живут, а я нет? Может, и Сунанду посещают те же мысли про Бхатия?

Первин в задумчивости вышла из домика и снова направилась к Сунанде.

– Дал-ни-пори я оставила на столе. Скажите, где вы спали эту ночь?

– Я внутри. А Гита снаружи. А что? – Говоря, Сунанда продолжала орудовать утюгом.

– В смысле, вы спали на койке?

– Нет, я всегда сплю на полу. – Сунанда посмотрела на Первин так, будто та говорила на незнакомом языке. – Гита любезно одолжила мне циновку и простыню. Мне было удобно.

«Однако ночью вы плакали», – подумала Первин. А вслух сказала:

– У вас ожоги, поэтому нужно будет спросить доктора Пенкар, стоит ли вам лежать на полу – и можете ли вы поднимать тяжести.

Сунанда опасливо покосилась на Первин:

– Я попробую запомнить. А ей нужно будет показать только живот?

Первин сообразила, что Сунанда наверняка никогда не была у врача.

– Уверена, она осмотрит только то, что необходимо, чтобы вы поправились.

Сунанда кивнула и продолжила гладить. Первин стало неловко, она попрощалась и пошла за дом, решив нарвать цветов и поставить в домике букет. Ножниц она не захватила, пришлось срывать далии и бархатцы руками. Цвели они пышно, а вот стебли были совсем сухими. Первин изумлялась тому, что цветы и выживают, и сохраняют красоту на жаре, от которой сама она вянет.

Тут к дому подъехал их семейный «Даймлер», Первин подошла поближе и увидела, что из машины выходят Растом и Гюльназ. Гюльназ держала на руках Хуши, и Первин вспомнила слова матери о том, что они ездили в храм огнепоклонников. Лакшми – она только что стирала, и сари у нее спереди намокло – выбежала из дуплекса, чтобы взять у Гюльназ малышку.

– Хуши больше не плачет. – Первин попыталась улыбнуться Гюльназ, но та только отвела глаза.

– Этот букетик для Хуши? – Растом улыбнулся сестре, а потом посмотрел на малышку на руках у Лакшми. – Она сегодня такая умница. Заснула перед тем, как мы вошли в храм ко времени, когда ее должны были благословлять. Благодарение богу!

Цветы были не для Хуши, но Первин не решилась поправить брата. Она передала Растому букетик и обрадовалась, что их разговор прервало появление наемной повозки – она остановилась перед их домом.

Из повозки, не воспользовавшись протянутой рукой возницы, вышла рослая молодая женщина. Обернулась, вынула тяжелый докторский саквояж – и Первин тут же узнала доктора Мириам Пенкар.

– Доктор Пенкар? – Гюльназ встревоженно посмотрела на Растома. – Ты ее вызвал, мне не сказав?

– Нет! Я даже не знаком с этой дамой! – прошипел Растом; тут доктор заметила их всех и приветственно кивнула.

– Всем доброе утро! – поздоровалась Мириам Пенкар, подходя упругой походкой – тяжелый саквояж покачивался в ее левой руке.

– Видимо, вам передали мою просьбу. Очень любезно, что вы приехали. – Первин торопилась – не хотела, чтобы Мириам случайно упомянула имя Сунанды.

Доктор Пенкар повернулась к Растому и Гюльназ:

– Вы, полагаю, мистер Мистри, гордый отец славной дочурки? Гюльназ, дорогая, как я давно тебя не видела!

На лице Гюльназ мелькнула улыбка.

– Да. Ты говоришь, что приехала осмотреть Первин?

– У нас мало времени, доктор Пенкар. Сюда, пожалуйста. – Первин просунула левую руку под правую руку доктора и повлекла ее к дому. Так Гюльназ и Растом не увидят, что они вышли через заднюю дверь и направились в сад.

– Помните, я вам сказала: зовите меня Мириам, – негромко произнесла доктор Пенкар. – Вы несколько странно себя ведете. Надеюсь, ваша невестка не обиделась на то, что я так стремительно ушла.

Первин бросила взгляд через плечо – убедиться, что Гюльназ и Растом не идут следом. А потом прошептала:

– Они не должны знать, что Сунанда живет у нас. Она в садовом домике, вместе с нашей служанкой Гитой.

– А почему вы это от них скрываете? – удивилась Мириам.

– У Сунанды проблемы с родными, – решила сымпровизировать Первин. – Не знаю, много ли она согласится вам рассказать.

– Бедняжка. Одна беда за другой! – посочувствовала Мириам. – И они даже не знают про ее героический поступок?

– Кажется, нет. – Первин с радостью развила бы эту тему, но сейчас было не время.

Когда они подошли, Сунанда подняла глаза от работы. Тихонько произнесла на гуджарати:

– Доктор-джи. Здравствуйте. Спасибо вам за заботу.

– Здравствуйте, Сунанда. Рада вас снова видеть. – Мириам ответила любезно, на маратхи. – Я слышала, у вас все еще болит место ожога. Вы пользуетесь мазью, которую я порекомендовала?

Сунанда, поколебавшись, качнула головой.

– Бхатия купили ее только для Ишана, – объяснила Первин. – Ошади делала Сунанде примочки, а в последние несколько дней раны вообще никак не обрабатывали.

Мириам поджала губы.

– Как им не стыдно? Где я могу спокойно ее осмотреть?

– Можно вот здесь. – Сунанда указала на садовый домик.

– Первин, давайте вы меня подождете на веранде, – предложила Мириам, указывая туда, где стоял накрытый к завтраку стол.

Первин смотрела, как Мириам скрывается в домике, и ей было стыдно. Сможет ли врач провести полноценный осмотр в полумраке? Первин села на стул, взглянула на часы. Уже половина девятого; к девяти все соберутся за завтраком. Что она скажет Растому и Гюльназ, если те увидят, что доктор выходит из домика?

Через двадцать минут появилась Мириам, подошла к Первин. Улыбка исчезла с ее лица.

– Ну что? – с тревогой спросила Первин.

– Для начала могу я как следует вымыть руки?

– Конечно. – Первин проводила доктора к раковине рядом со столовой. – Вы завтракали?

– Да, мама всегда меня кормит перед уходом. – Завернув кран, Мириам взглянула на часы на левом запястье. Первин делала так же, когда отсчитывала время, работая с клиентом. Но не с Сунандой.

– Вы очень любезны, что пришли к нам на дом. Я-то собиралась отвезти Сунанду в клинику, – сказала Первин, передавая Мириам чистое полотенце.

– У меня в пятницу короткий день, у нас же шабат. Я бы не смогла ее вставить в свой график. – Мириам тщательно вытерла руки, повесила полотенце на вешалку рядом с раковиной. – Сунанда разрешила мне обсудить с вами ее состояние. Где мы можем поговорить с глазу на глаз?

– Вся семья скоро придет завтракать, – сказала Первин, вслушиваясь в стук посуды на кухне. – Я попрошу Джона налить нам чаю, и мы пойдем наверх, в мою комнату.