– Привет, привет! А где все? – раздался через несколько часов голос ее отца.

– С возвращением, – поздоровалась, выходя ему навстречу из кабинета, Первин. – Поел в поезде?

– Нет, и просто умираю с голоду. – Джамшеджи повесил фету[44] на вешалку и устало улыбнулся дочери. – Но главное – как там наша малышка Хуши?

– То плачет, то нет. – Первин старалась говорить невозмутимо и не рассказывать отцу, как ее раздражает этот непрерывный визг: она даже сбежала из собственной спальни.

– Младенцы всегда плачут, – знающим тоном произнес Джамшеджи. – Значит, здоровенькая. Сперва пошумит, а потом на боковую.

– Ага! Так ты еще и доктор юриспруденции в области младенчества, – пошутила Первин, а отец ее уселся в удобное кресло, с которого она только что встала. – Попросить Джона подать тебе ужин в столовую? Или лучше посидишь с Гюльназ и Хуши на их половине?

– Нет. Пусть ужин принесут сюда на подносе – мне нужно, чтобы ты вела записи.

Первин сходила к Джону на кухню – его подручный Наин как раз наводил блеск на одну из сковородок. Джон шагнул к плите, на которой стояло несколько накрытых крышками кастрюль.

– Сытный ужин для вас обоих? Вы ведь не успели поесть со своей мамой и Гюльназ-баи.

– Я не голодна, но не откажусь от ложечки лаган-ну[45] – если что-то осталось!

Повар одобрительно улыбнулся:

– Ваше общее любимое блюдо! Я вам его приберег.

Первин забрала в кабинет поднос, где стоял полноценный ужин для отца и десерт для нее, поставила на столик, увидела темные следы от пальцев на ручках подноса. Влажность – да и нервы.

Джамшеджи наверняка ужаснется, услышав, как его дочь окоротили на судебном заседании, но будет только хуже, если он узнает о случившемся со стороны. Сегодня еще можно сделать упор на то, что обошлось без официального наказания и без штрафа. Да и не позволит она отцу долго рассуждать на эту тему. Куда важнее получить его разрешение на то, чтобы Сунанда пожила у них в доме, а также заручиться его поддержкой в предстоящем судебном разбирательстве.

Наин принес чайник, столовые приборы, накрыл им обоим на кофейном столике. Джамшеджи с предвкушением рассматривал ароматную курятину с картошкой, шафрановое пуало и масур-дал[46] с пажитником. Тут же лежали свежеиспеченные ротли. За едой Джамшеджи рассказал Первин о встрече с новым клиентом в Тхане. Когда Первин налила отцу чаю, разговор перешел в другое русло.

– Ты днем поехала в Гамдеви и не вернула машину к тому моменту, когда мне нужно было ехать на станцию, – пожаловался он, принимая у нее чашку. – К счастью, меня подвезли Бэнкеры.

– Прости, пожалуйста. Я вернулась только около шести.

– Возникли задержки с возвратом залога? – Джамшеджи закатил глаза. – Ну что за люди!

Первин помедлила, собираясь с духом. Ладно, пора.

– С возвратом залога все прошло нормально. Но дело в том, что я встретила новую клиентку и осталась на слушанье ее дела. Поскольку у нее с собой денег не было, я внесла за нее залог. Разумеется, я все это распишу в финансовом отчете.

– Что? – Джамшеджи поставил чашку. – Семья новой клиентки не смогла внести за нее залог? А что написано в твоем с ней договоре?

Первин глотнула чаю – он попал не в то горло – и закашлялась. Отец явно перепугался, пришлось помахать рукой, сообщая, что она не умирает от удушья. Оправившись, Первин просипела:

– Договор я пока не составила, потому что познакомилась с клиенткой прямо в участке. Она получила ожоги, с которыми, по моим понятиям, опасно находиться в заключении.

Джамшеджи вгляделся в лицо дочери.

– Рассказывай подробно.

– Ее зовут Сунанда Чавда. Несколько лет назад приехала из деревушки рядом с Бхаручем. Двадцать лет, работает айей у Парвеша и Умы Бхатия. Парвеш – сын сэра Дварканатха Бхатия, владельца компании по обработке камня.

Лицо Джамшеджи смягчилось.

– А, ну так бы сразу и сказала. То есть гонорар за Сунанду заплатят Бхатия?

Первин набрала полную грудь воздуха и ответила:

– Думаю, что они обязаны это сделать. Она спасла жизнь внука сэра Дварканатха. Помнишь, я на днях вам с мамой про это рассказывала? Она получила ожоги, потому что героически…

– Да, припоминаю, – оборвал дочь Джамшеджи. – Расскажи, в чем Сунанду обвиняют.

– В аборте. – Брови Джамшеджи поползли вверх, и Первин заторопилась с пояснениями: – Некий Арвинд Викас Томар подал жалобу, где сообщил, что якобы слышал, как Сунанда говорила кому-то, что сделала аборт. На основании этого недоказанного обвинения полиция Кальбадеви получила ордер на ее арест.

Джамшеджи заговорил не сразу, но голос его звучал спокойнее, чем Первин ожидала.

– Сунанду обвиняют в том, что она сделала кому-то аборт?

Первин покачала головой:

– Ее обвиняют в действиях, которые якобы привели к прерыванию ее собственной беременности. Я с ней откровенно поговорила, она сказала, что пила некий чай, изготовленный из трав, растущих в саду у Бхатия. Чай приготовила и подала Ошади, домоправительница Бхатия. Сунанде сказали, что чай помогает регулировать цикл. Еще она мне сказала, что у нее нет возлюбленного – ее оскорблял каждый из подобных вопросов.

– А обвинитель считает, что чай мог вызвать выкидыш? – спросил Джамшеджи, погружая ложку в лаган-ну.

– Так написано в официальном обвинении, – кивнула Первин. – По словам обвинителя, чай этот Сунанде предложила почтенная даи по имени Ошади. Но Ума Бхатия представила нам Ошади как семейную домоправительницу. А никакую не повитуху.

– В заявлении есть показания Ошади по этому поводу? – спросил Джамшеджи, положив в рот еще одну ложку лаган-ну.

Первин взяла свой блокнот с заметками.

– Этого не упомянуто.

– Согласно статье 328 Индийского уголовного кодекса Ошади может быть привлечена за соучастие. Знаешь, почему?

– Ой, сейчас. Дай подумать… – Первин попыталась вспомнить формулировку статьи. – Склонение к принятию яда или иного одурманивающего, отравляющего или вредного для здоровья препарата с намерением причинить ущерб здоровью или совершить преступление карается наказанием вплоть до десяти лет тюремного заключения.

– У тебя отличная память. Да, аборт – неподсудное правонарушение, но за него могут дать срок до трех лет. Так что нужно обязательно доказать, что Сунанда выпила этот чай, чтобы ускорить начало менструации, а это не запрещено законом. Будем также надеяться, что обвинителю не удастся найти человека, который объявит, что вступал с Сунандой в связь, потому что в этом случае вероятность аборта окажется выше, чем вероятность попытки упорядочить цикл. – Вытерев салфеткой рот, Джамшеджи спросил: – А в заявлении указана дата, когда Сунанда пила чай?

– Нет. Но по словам самой Сунанды, это было двадцать седьмого мая – двенадцать дней назад. – Первин обвела дату ручкой.

– Как же странно обсуждать женские дела с собственной дочерью, – заметил Джамшеджи, коротко улыбнулся и сосредоточился на подносе с едой. – Кому предназначена вторая порция лаган-ну, тебе или мне?

– Мне! – Первин придвинула к себе вазочку и вгляделась в золотистую корочку пудинга. – Как я уже сказала, Сунанда приезжая. Жила с братом и невесткой, но они ее выгнали. Вряд ли невестка согласится давать показания. – Первин пересказала, как Амла соврала про сари в ведре.

– А даме, которая заварила чай, Ошади, тоже выдвинули обвинения? – Джамшеджи отодвинул тарелку и начал записывать. От этого – отец отнесся к делу серьезно – у Первин поднялось настроение, поэтому она положила в род ложечку лаган-ну. Рот заполнился утешительной сладостью, и Первин, проглотив, продолжила:

– После ареста Сунанда еще не появлялась в Бхатия-Хаусе, так что она этого не знает. – Первин положила ложку и добавила: – А правда, что обычно в случае аборта судят не беременную, а даи?

– Правда, – подтвердил Джамшеджи, продолжая записывать. – Более того, арестовывают тех членов семьи, которые вводили токсины или физическим воздействием вызывали выкидыш. Обвинители чаще заводят такие дела в случае гибели женщины.

Первин доела десерт и окончательно положила ложку на стол.

– Я собираюсь выяснить, чем закончились предыдущие судебные разбирательства. И все же как ты считаешь: на основании того, что я тебе рассказала про Сунанду, есть надежда на успех?

Джамшеджи провел рукой по своим жестким волосам с проседью.

– По моему мнению, все зависит от того, удастся ли убедить судью, что Сунанда пила этот чай как лекарство. А что думает наш барристер?

Первин, призвав на помощь всю силу воли, ответила:

– Там, в суде, я не успела нанять барристера. Попыталась высказаться от имени клиентки, но мировой судья отказался меня признавать.

– Ты… вышла к судье? – Эти слова Джамшеджи произнес медленно, как будто не постигая их суть.

– Я думала, что мне, может, позволят выступить, это же не уголовный суд! – поспешила сказать Первин. – Я четко обозначила, что я поверенный. Показала свою визитную карточку.

– Тем не менее ты находилась в зале суда – пусть и полицейского – и сама нарушила закон, обратившись к судье. Ты прекрасно знаешь, что не состоишь в коллегии адвокатов. – В голосе Джамшеджи звучала горечь. – И ты говоришь, он тебя выгнал?

Первин описала случившееся иначе, однако отец все понял правильно.

– По крайней мере, мне не назначили штраф. И Сунанду удалось освободить под залог. Полагаю, помогло то, что я упомянула имя сэра Дварканатха.

Джамшеджи уставился в круг света, который отбрасывала настольная лампа под зеленым абажуром.

– Сделанного не воротишь. Будем надеяться, что ты не превратишься в любимый анекдот всех бомбейских юристов. А теперь твоя задача – найти барристера, который сможет выступить на суде. А также того, кто оплатит его услуги.

Первин сглотнула.

– Может, барристер согласится работать бесплатно?

– А может, еще и корова через луну прыгнет?

– Вовсе я не глупости говорю, – возразила Первин. – Что скажешь про Вивека Шарму? Он присутствовал на слушанье. И раньше хорошо себя зарекомендовал.

Джамшеджи пожал плечами.

– Он работает в одиночку и, полагаю, считает каждую рупию. Но – может, и да.

– Еще я рассчитываю получить у работодателей Сунанды положительный отзыв о ней, – добавила Первин. – Или ты считаешь, что Уму или Парвеша Бхатия нужно вызвать в суд, чтобы они дали показания?

– Мне кажется, главное, чего нужно добиться от Бхатия, – оплаты барристера для Сунанды. Не исключено, что они откажутся. Если у мужа или свекра Умы были с Сунандой отношения, так просто все не разрешится.

Первин ужаснуло само это предположение.

– Думаю, что Сунанда бы мне призналась, если бы один из них был ее любовником.

– Или насильником? – Отец приподнял густые брови. – Не рассчитывай на то, что она заговорит. Она служанка. Они редко жалуются – боятся увольнения или чего похуже.

– Нет, из этого мы не можем исходить, – твердо ответила Первин. – Кроме прочего, если я съезжу в Бхатия-Хаус, то смогу расспросить Ошади. Возможно, она знает что-то важное про этот чай и про то, кто еще его пил.

– На этом и порешим. – Джамшеджи встал со стула, показывая тем самым, что разговор окончен. – А где твоя клиентка поселилась, если не у Бхатия и брата?

Первин набрала в грудь воздух.

– Я сделала единственное, что смогла придумать: привезла ее сюда и поселила в садовом домике вместе с Гитой.

– Ох, Ходай! – воскликнул Джамшеджи. – До что ж это, именем Божества?

– Ты мне никогда не запрещал приводить в дом тех, кто нуждается в помощи, – напомнила Первин.

– Не запрещал – еще не значит разрешал!

– Папа, я все понимаю. – Первин знала, что отец гневлив, но отходчив, и решила сыграть на его природной сострадательности. – Но ей больше некуда было пойти. Как я могла ее бросить на улице?

– А остальным членам семьи ты как объяснишь ее присутствие? У тебя обвиняемая живет прямо у Гюльназ за живой изгородью из гибискуса!

Первин очень удивилась тому, что отец не против, чтобы она вела такое неоднозначное дело, но не согласен оставить подозреваемую у себя в саду.

– Тебя смущает, что у нас в доме человек, которого арестовали? Это на тебя не похоже, папа. – Первин старалась говорить бесстрастно.

– Это вопрос профессионализма! Юрист не может поселить у себя клиента. В результате его родные узнают о клиенте слишком много подробностей. – Джамшеджи начал мерить комнату шагами. – А если вдруг твою маму или Гюльназ вызовут давать показания? В доме и так все сложно из-за новорожденной.

– Мама уже в курсе и помогает ухаживать за Сунандой, – сообщила Первин, пристраиваясь ходить рядом с отцом. – Я просто сказала, что Сунанда раньше работала у Бхатия и ей нужно пожить в чистом месте, пока она оправится от ожогов. Мама умеет делать перевязки – кстати, меня она услала, чтобы все сделать как следует. Гюльназ можно ничего не говорить – я уже предупредила Сунанду, чтобы она даже не пыталась помочь с Хуши.

Джамшеджи, будто бы не расслышав, развивал свою аргументацию:

– Еще одна проблема с проживанием клиента, выпущенного под залог, в доме у юриста сводится к рискам, которые могут возникнуть, если подозреваемая исчезнет до суда.

– Если бы Сунанда осталась на улице, вот тогда бы она точно могла исчезнуть. Кстати, к этому аргументу прибег обвинитель, когда пытался оставить ее за решеткой, – заметила Первин.

Джамшеджи замедлил шаги, потом остановился, глядя мимо дочери в открытое окно и ночную тьму.

– Полагаю, если она не останется здесь, состояние ее здоровья ухудшится.

– Да. Незалеченный ожог может иметь серьезные последствия, – сказала Первин, чувствуя облегчение от того, что отец успокоился и начал внимать ее доводам.

– Рана – дело очевидное, – заметил Джамшеджи. – Когда бы и истина была настолько очевидной.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Первин.

Однако на этот раз отец ей не ответил.