Парсийскую колонию Дадар строили для состоятельных; у всех соседей Первин было хотя бы по одной служанке. В доме Мистри работали пятеро, обслуживая обе половины дуплекса, а впоследствии Растом с Гюльназ собирались нанять дополнительный штат – ухаживать за детьми.

Чтобы разместить служанок, в углу сада Мистри выстроили домик с двумя комнатами. Это была незамысловатая квадратная постройка из известняка с покатой черепичной крышей: благодаря широкому водостоку и вырытой под ним канаве струи дождя не попадали на веранду. Сейчас в этом домике жила только старшая горничная Мистри Гита, потому что ее мать Тару уехала домой в Бенгалию навестить родню.

Первин попросила Сунанду подождать на стуле в саду, пока она все объяснит Гите – та стояла у гладильной доски и орудовала утюгом, нагревая его на специальной подставке над уличной печуркой. Видимо, из-за крошечного роста – всего сто сорок пять сантиметров, последствия голодного детства, – Гита особенно тщательно следила за своей внешностью. На ней все еще было сари, которое она надела к торжественному обеду: из ярко-желтого хлопкового тюля, цвет которого подчеркивала гирлянда из бархатцев, вплетенная в уложенную на затылке косу. Все это ярко контрастировало с заляпанной кровью и грязью Сунандой.

– Добрый день. Не знала, что тебе поручат стирать вещи Хуши. – Первин сразу заметила стопку пеленок на гладильной доске, равно как и то, что лоб у Гиты взмок от пота. День стоял жаркий, так что работа ей выпала особенно тяжкая.

– На самом деле стирать и гладить должна Лакшми, но Гюльназ ее не отпускает от ребенка. – Взглянув на Сунанду, Гита прошептала: – Кто эта грязнуля? Она из трущоб?

– Ее зовут Сунанда Чавда. Она раньше жила в Кальбадеви, а не в трущобах. – Первин старалась говорить негромко, но так, чтобы ее было слышно поверх отчаянного рева, который начал долетать из окна наверху. Что, Хуши услышала ее голос и опять протестует? – Сунанде негде ночевать. Я бы хотела, чтобы она осталась у нас на несколько недель. Надеюсь, ты не станешь ее обижать, а я, в свою очередь, за нее ручаюсь.

Повисло молчание, в него вполз запах подгоревшего хлопка. Гита тут же подняла утюг и пробормотала:

– Вы хотите сказать, она будет ночевать в садовом домике? – Первин кивнула, а Гита продолжила совсем отрывисто: – То есть она будет вместо моей матери?

– Вовсе нет! – поспешила успокоить ее Первин. – Сунанда работает айей в Гхаткопаре. У нее выдалось несколько тяжелых дней, и я хочу, чтобы она передохнула. К возвращению Тару из Бенгалии она, скорее всего, уже съедет.

– Скорее всего? – Гита отложила исходящую паром пеленку и принялась наглаживать следующую, всем видом показывая, как она переживает.

По поведению Гиты Первин поняла, что недостаточно убедительно изложила все обстоятельства; нужно подумать, что еще она может раскрыть.

– Сунанда, как и ты, родом не из Бомбея. Она жила в Кальбадеви в семье брата. Брат с женой ее выгнали, хотя у нее раны от ожогов, и ей нужно место, где она может отлежаться.

– Если она настолько отлежалась, что может разгуливать по саду, что ей еще нужно? Она вами пользуется!

– Когда я вас представлю, ты увидишь вблизи следы ожогов на руках и пятна засохшей крови у нее на сари. – Увидев, что Гита поморщилась, Первин продолжила: – У нее на животе тоже ожог. Если тебе действительно интересно, я могу рассказать остальное. Только отставь утюг.

Гита водрузила утюг на подставку, а Первин подошла к ней ближе и заговорила шепотом:

– Помнишь, я на прошлой неделе ездила в Бхатия-Хаус на благотворительное чаепитие? Сунанда там работала, она накрыла собой маленького мальчика, на котором вспыхнула одежда. Спасла ему жизнь. Но потом ей никто не помог с лечением, раны от ожогов воспалились. Я считаю, что обязана ей помочь. Как мы с тобой помогли друг другу.

Выражение лица Гиты смягчилось. Во-первых, Первин рассказала очень трогательную историю, а во-вторых, последние ее слова стали напоминанием про их знакомство в Калькутте, где Гита, терпя постоянные издевательства, работала у свекра и свекрови Первин, Содавалла. Первин оплатила Гите и ее матери переезд через всю страну, они получали жалование в два раза больше, а работать в доме у родителей Первин было не так тяжело. Гита вздохнула и сказала:

– Надеюсь, она сама сможет наполнить себе ванну. У меня и так полно работы.

– Спасибо, Гита. – Вздохнув от облегчения, Первин вернулась к Сунанде и сообщила, что той ничто не мешает принять ванну, а потом отдохнуть в садовом домике, – возможно, первое время Гита будет ее сторониться, но потом они обязательно познакомятся. Первин лично представила их друг другу, отвела Сунанду в садовый домик, показала, где находится ванная. Сунанда, поработав в богатом доме, знала, как устроены водопровод и удобства с канализацией.

– Я тут все потом приберу, – пообещала Сунанда. – Большое вам спасибо.

«Ну и денек!» – подумала Первин, попрощавшись с Сунандой и напомнив, чтобы та ничего не говорила Гите про арест: чем больше людей будут об этом знать, тем сильнее вероятность, что их потом потащат в суд. Сунанда кивнула – Первин оставалось лишь надеяться, что она не забудет ее совет. Она знала, что после ареста, будучи в шоковом состоянии, клиенты зачастую даже не помнят, что делали накануне.

В дом Первин зашла через заднюю веранду и сразу почувствовала дивный запах кардамона – вернее, десерта, который ей так и не достался. Пошла наверх, к себе в комнату. Через стену, делившую дуплекс пополам, долетали взрывы плача. Первин расслышала приглушенное воркование – явно Лакшми, потому что Гюльназ всегда пела высоким приятным голосом.

Первин никак не могла сосредоточиться, поэтому отправилась в пустой кабинет Джамшеджи, расположенный на первом этаже. Усевшись за его рабочий стол, она взяла лист писчей бумаги и подумала, что напишет Уме Бхатия. С трудом подбирала нужные слова и в результате ограничилась запиской с сообщением, что в связи с непредвиденными обстоятельствами Сунанда сейчас находится в ее доме, а сама Первин очень просит разрешения приехать в пятницу и разъяснить суть дела.

После этого она подробнее рассмотрела визитную карточку доктора Мириам Пенкар, где значился ее рабочий адрес на Сэмюэль-стрит в районе Мандви. На карточке имелся и номер телефона, Первин позвонила, но трубку никто не взял. Она взяла еще листок писчей бумаги и написала доктору записку: ожоги у Сунанды заживают плохо, до выздоровления Первин поселила ее у себя. В конце она просила принять Сунанду при первой возможности, присовокупив номера телефонов и в Мистри-Хаусе, и домашний.

Последнее ее письмо было адресовано Вивеку Шарме с приглашением встретиться и обсудить его участие в качестве барристера в процессе новой клиентки. Здесь проставлять адрес и телефон не понадобилось: Шарма много раз бывал в Мистри-Хаусе.

Поместив все три послания в надписанные конверты и запечатав их красным воском со штемпелем адвокатской конторы Мистри, Первин вышла из дома и сразу увидела Армана – тот мыл «Даймлер» водой из ведра, которую набрал в саду у колонки. Судя по мокрому лицу, рукам и шее, шофер не забыл заодно освежиться и сам.

– Я отвезу ваши письма прямо сейчас, – пообещал он. – Сперва в Гхаткопар, потом в контору мистеру Шарме, а потом уже доктору на Сэмюэль-стрит.

Арман бросил ветошь, которой мыл машину, в ведро, и Первин вдруг подумала, сколько часов он дожидался ее сегодня утром.

– Надеюсь, вам это не в тягость после долгого и жаркого дня.

– Ездить на машине лучше всего после захода солнца, – заметил, пожав плечами, Арман. – А еще я успею все сделать прежде, чем нужно будет забрать вашего отца.

– А он где?

– После обеда уехал на поезде в Тхане. У него встреча с клиентом, и он собирался вернуться около половины десятого.

– Не забудьте до того поужинать, – напомнила Первин, доставая монету из кошелька. – А кому-то еще сегодня понадобится машина?

Арман с улыбкой сунул монету в карман.

– Десять минут назад я отвез вашего брата в парсийскую гимхану. Он сказал, что обратно его доставят друзья. Ваша мама пошла на китти-парти прямо за углом. Совсем близко, она сказала, что вернется пешком.

Сборища под названием «китти-парти» были для женщин способом одновременно и насладиться общением, и собрать денег на нужды одной из участниц. Камелия, по всей видимости, решила, что не может пропустить это мероприятие. Но одновременно это означало, что в первый же день после возвращения Гюльназ осталась в доме одна, и помочь ей с Хуши может только Лакшми.

Первин подумала, не пойти ли повидаться с Гюльназ. Однако плач вроде бы стих – возможно, все три заснули. Удовлетворенная тем, что переделала все дела, Первин стремительно зашагала в садовый домик.

Сунанда сидела на полу, привалившись спиной к стене. Глаза ее были закрыты, но при приближении Первин она подняла веки.

– Отлично, что вы приняли ванну, – сказала Первин, заметив, что волосы у Сунанды влажные и на ней свежее сари: старенькое, от Гиты, поношенное, зато чистое.

– Могу я уточнить у вас одну вещь? – Сунанда смущенно посмотрела на Первин. – Я не знаю, как за это заплатить. За жилье. За еду. За ваши услуги в суде.

– Не переживайте. Я забочусь о вас потому, что видела, как вы заботитесь об Ишане, – успокоила ее Первин. Ей очень хотелось надеяться, что отец согласится провести дело Сунанды на благотворительных началах.

– Но я не должна сидеть без дела! Я слышала плач. Гита мне сказала, что ваша невестка недавно родила. – Сунанда частила, едва не проглатывая слова. – Девочку зовут Хуши. Она должна быть счастлива – но ведь нет!

– Вы очень хорошо говорите на гуджарати, – с улыбкой заметила Первин.

– Конечно. Это же мой родной язык. Я знаю множество способов успокоить Хуши и могу научить вашу невестку. Как ее зовут? – настойчиво продолжала Сунанда.

– Гюльназ. Но у нее уже есть айя.

Сунанда качнула головой:

– У многих матерей не одна айя. Пожалуйста, позвольте мне ей помочь! Вы не могли бы ей про меня рассказать?

– Нет. Сначала вы должны отдохнуть в тишине.

Первин не хотела говорить о том, что Гюльназ страшно рассердится, если вдруг узнает, что Сунанда на данный момент находится под судом по обвинению в аборте.

– А с младенцем это и есть сплошной отдых. Куда легче, чем когда ходить начинают, – заметила Сунанда.

– Но… я не знаю, что подумает Гюльназ, узнав о ваших неладах с законом. Ситуация может только усугубиться.

Она заметила, что блеск в глазах Сунанды погас.

– Я понимаю. Я недостойна прикасаться к ребенку вашей невестки.

– Нет, ну что вы! – Первин внутренне ужаснулась. – Я очень вас уважаю за храбрость и самоотверженность. Я видела, как вы спасли Ишана.

Сунанда, как будто вспомнив, дотронулась до живота.

– Бинт в ванне только частично отлепился. Я больше не смогла – очень больно.

– Позвольте мне помочь вам с перевязкой, – предложила Первин. – Я не специалист, но мне кажется, лучше взять кипяченую воду, верно?

Сунанда указала на ведро, стоявшее в углу.

– Гита сказала, что вода кипела.

– Отлично. Только не поднимайте ведро, пока не поправитесь, – попросила Первин, переливая часть воды в чистую миску, которую заметила на деревянном столике. Сунанда неохотно раскрыла спереди сари, приспустила резинку нижней юбки. Обмакнула лоскут ткани в принесенную Первин миску, на миг приложила лоскут к животу.

И тут же дернулась.

– Нет! Слишком больно.

– Нужно попробовать. – Первин пыталась придать голосу уверенность, которой на деле не испытывала. Остатки бинтов были очень грязными, а ожог представлял собой черно-красную сочащуюся рану.

У двери раздался какой-то шум, Сунанда рывком запахнула сари, прикрыв живот.

В дверях, уперев руки в бока, стояла Гита.

– Первин-баи, вы почему здесь?

– Помогаю Сунанде продезинфицировать ожог.

– Не вам таким заниматься, – нахмурилась Гита. – Она сказала, что сама справится.

– Может, и справится, но мы же должны помогать друг другу. – Первин вызывающе посмотрела на Гиту, которая, как она подозревала, думала об индийских кастах – у парсов, впрочем, не было этой системы.

– Оставьте меня, – простонала Сунанда, густо покраснев то ли от смущения, то ли от боли.

– Наверное, стоит ей налить чашечку тодди, – негромко предложила Гита. – Говорят, помогает от боли.

– Что скажете, Сунанда?

Сунанда тяжело вздохнула:

– Если вы считаете, что это поможет.

– Сейчас принесу из дома, – вызвалась Первин, поднимаясь на ноги.

В гостиной никого не оказалось, и Первин прямиком направилась к высокому поставцу из розового дерева, изготовленному в Гонконге «под Чиппендейл». Все вроде было на местах, хотя Первин не слишком разбиралась в крепких напитках. Из всех домашних спиртное в основном употребляли Растом и Джамшеджи, выбирая из богатого ассортимента джинов, виски, бренди, рома и неких неведомых субстанций в хрустальных графинах.

Первин не могла сказать, держали ли Растом с Джамшеджи в своей дорогой коллекции напиток столь незамысловатый, как пальмовая водка, но в результате все-таки отыскала бутылочку из медового стекла с этикеткой на маратхи: «Отборный тодди».

Пробка выходила с трудом, в результате Первин ее сломала. Ей вообще не очень хотелось давать этот напиток Сунанде – она вдруг засомневалась, из чистой ли он приготовлен воды.

У дверей раздался какой-то звук, Первин обернулась. На нее с удивлением смотрела Камелия.

– Первин?

Первин почувствовала, что краснеет.

– Я не себе.

– Гита сказала, что в садовом домике поселили какую-то молодую женщину. Это она потребовала спиртного?

Первин быстро прикинула, что можно ответить. В результате сказала, что временно взяла к себе бывшую айю из семейства Бхатия, Сунанду, которая получила ожог, спасая одного из своих подопечных. В собственном ее доме в Кальбадеви слишком грязно, а ожог воспалился.

Выслушав ее речь, Камелия поинтересовалась:

– И ты хочешь вместо обезболивающего дать ей тодди?

– Это Гита предложила.

Камелия отобрала у дочери бутылочку и бросила в небольшую мусорную корзину, стоявшую в углу комнаты.

– Еще не хватало ей подцепить новую болезнь! Мне кажется, ей нужно дать очищенный напиток, вроде импортного бренди.

– Хорошо. – Первин взяла хрустальную рюмку и наполнила на две трети аква-витой от «Райналя и Сье». Дорогой французский бренди, подарок родителей Гюльназ.

– Я пойду с тобой. И давай прихватим бинты из комода.

Первин отправилась вслед за матерью в кладовую, мысленно благодаря ее за то, что она не стала вдаваться в расспросы.

– Спасибо тебе большое, что готова помочь. Я должна была тебя сразу предупредить.

– Ничего страшного. Я лучше вас справлюсь с перевязкой. Я во время войны иногда помогала медсестрам в Парсийской клинике. Когда ты училась в Англии, – добавила Камелия.

– Да, конечно! Вы с Гюльназ ходили туда помогать.

Камелия взяла три свежих бинта и ножницы, а потом спросила:

– Первин, ты сердишься на Гюльназ?

Первин глубоко вздохнула:

– Как ты можешь такое спрашивать! Гюльназ я люблю как сестру.

– Знаю, что любишь, но она говорит, что ты сердишься из-за того, что в доме ребенок.

– Нет. Я просто устала, – решительно ответила Первин.

– Помни: твоя усталость не то же самое, что усталость матери новорожденной. Будь с Гюльназ помягче.

Неужели еще и мама будет лишний раз напоминать, что сама Первин никогда не узнает, каково это – быть молодой матерью? Первин молчала и дулась, тем временем они вышли в сад и зашагали через лужайку к домику.

– Вот и мы! – произнесла Камелия, входя внутрь. – Сунанда, я миссис Мистри, мать Первин. Пришла помочь вам с перевязкой. Но сначала выпейте то, что Первин вам принесла.

Гита встала с табуретки, стоявшей рядом с кроватью. Первин села на табуретку и протянула Сунанде рюмку. Вглядевшись в дорогой хрусталь, Сунанда даже не прикоснулась к нему.

Первин чутьем поняла: Сунанда боится осквернить вещь, принадлежащую человеку более высокого статуса.

– Гита, дай мне, пожалуйста, какой-нибудь стаканчик.

Гита подошла к шкафчику у стола и вернулась с медной чашкой. Первин перелила туда бренди и протянула Сунанде. Та поднесла чашку к губам, а потом вдруг снова опустила.

– Что это? – прошептала Сунанда.

– Бренди. Очень похоже на тодди, но лучше на вкус. И для пищеварения полезнее. – Камелия говорила с Сунандой тем же тоном, каким раньше говорила с Первин, когда та не могла по болезни пойти в школу.

Сунанда зажмурилась и покачала головой.

Прямо как маленькая. Первин, потеряв терпение, поднесла чашку к губам Сунанды.

– Нет! – крикнула, отворачиваясь, Сунанда.

Бренди выплеснулся на голую кожу над блузкой, Сунанда вскинула руки и принялась лихорадочно его оттирать.

– Насильно не надо! – укорила дочь Камелия. – Гита, дай мне стакан кипяченой воды.

Сунанда ревела, точно ребенок, которого отшлепали. Первин отступила назад, вспомнив, как в ее присутствии плакала Хуши. Ее снова захлестнул стыд: вот, со взрослой женщиной она обращается так же неуклюже, как и с ребенком. Может, все из-за того, что она много лет упражняла мозги в ущерб рукам и сердцу?

Первин вышла на веранду домика, вдохнула свежий воздух, попыталась справиться с унижением. Ей было слышно, как Камелия утешает Сунанду, и в итоге Сунанда заявила, что ей теперь лучше.

Если Первин снова зайдет в домик, чтобы пожелать всем спокойной ночи, мама может разбранить ее за то, что она сбежала при виде слез, за то, что как женщина она никуда не годится.

Лучше пойти в кабинет и разобраться во всех событиях этого дня.

Потому что, когда приедет Джамшеджи, ей очень многое придется ему объяснять.