Стоя в канцелярии суда рядом с младшими полицейскими и несколькими барристерами, Первин ждала, когда из кабинета мирового судьи О'Брайана принесут ордер. Прошло сорок минут, прежде чем вошел клерк и положил на стойку стопку документов. Секретарь просмотрел их, а потом обратился к машинистке, сидевшей за столом у него за спиной:

– Принесли бумаги от судьи О'Брайана. Первыми подготовить документы Сунанды Чавды.

Первин сделала вид, что не замечает недружелюбных взглядов других ожидающих. Она часто бывала в этом учреждении и всегда очень корректно вела себя со служащими. Через десять минут она уплатила за Сунанду залог и получила на руки все необходимые документы. Просмотрела их, спускаясь по лестнице, и отметила, что судья поставил одно условие: Сунанда не должна до вынесения приговора возвращаться в дом Бхатия. Первин покачала головой, думая, как это неразумно – клиентку лишают возможности выполнять свои обязательства перед работодателем.

Первин предъявила квитанцию о внесении залога инспектору, сидевшему за главным столом в помещении тюрьмы. Вскоре после этого из одной из дверей вышла Сунанда – уже без наручников, но в сопровождении охранника. Она испуганно сделала шаг вперед, Первин взяла ее за руку.

Женщины вместе вышли из полицейского участка. Арман помахал из машины – она снова стояла во дворе.

– У меня новая клиентка, – сообщила Арману Первин, помогая Сунанде сесть в машину. – Сунанда, это наш семейный водитель Арман.

Арман кивнул Сунанде, та бросила на него мимолетный взгляд, а потом снова опустила глаза.

– Давайте-ка остановимся за углом. Сунанду нужно накормить обедом. – Сама Первин есть не хотела, но полагала, что Сунанда почти весь день провела без пищи.

– А меня впустят? – недоверчиво спросила Сунанда. – Я такая грязная…

На улице за полицейским участком находился известный вегетарианский ресторан – самое подходящее место. Первин знала, что вместе они выглядят очень странно, и совершенно не удивилась, когда официант усадил их за самый неприметный столик в дальнем конце веранды. Но на потолке веранды вращались вентиляторы, а еще тут была раковина с краном.

Сунанда попросила разрешения вымыть руки, Первин последовала ее примеру. Она стояла у Сунанды за спиной и видела, что вода, стекающая с ее рук и предплечий, окрашена в бурый цвет. Только через минуту вода стала прозрачной, но Сунанда продолжала мыть и тереть руки. Зная об опасности инфекций, Первин протянула Сунанде свой чистый носовой платок. Сама она обсушила руки на воздухе.

Когда они вернулись за стол, Первин сказала:

– Пожалуйста, выберите, что вам нравится. Я заплачу за нас обеих.

В этом простеньком ресторане даже не было меню, и, когда официант перечислил, что сегодня есть в наличии, Первин спросила у Сунанды, согласна ли та, чтобы Первин заказала тали[37] на них двоих. Вскоре на столе уже дымилось карри с картофелем и пажитником, стояли пышный желтый дал, тушеная стручковая фасоль, пури, томатный чатни, маринованная куркума, йогурт и морковная халва.

Ели они обе правой рукой, регулярно опуская ладонь в мисочки с чистой подогретой водой. После обильного обеда дома Первин брала всего понемногу, а остальное уговаривала съесть Сунанду.

Аппетит у той был отменный, и, когда пури и дал полностью исчезли, она заговорила:

– Большое спасибо. Я никогда не пробовала такой вкусной еды. Боюсь, это очень дорого стоит.

– Это недорогое место, – успокоила ее Первин, – не переживайте.

Сунанда продолжила напряженным голосом:

– Я вам очень признательна за то, что вы вызволили меня из тюрьмы. Но залог очень большой: почти мое месячное жалование. Мой брат – переносчик камня в компании Бхатия. Говинд зарабатывает не больше меня, а у него еще есть жена Амла и трое детей. Без моего жалованья нам не выжить.

– А что ваш брат сказал по поводу вашего ареста?

В глазах Сунанды заплескалась боль.

– Он им ни на миг не поверил, сказал, что они все выдумали. Умолял констебля меня не трогать – даже бакшиш[38] ему предложил, две рупии, если констебль скажет начальнику, что меня не нашел. Но констебль не согласился. Амла стала кричать на Говинда – что он сумасшедший, что меня нужно выгнать из их дома. А пока все это происходило, какой-то человек ходил по нашему дому и все рассматривал, а другой что-то записывал в блокнот. Интересно, что он там записал.

– А вы не заметили, они что-то унесли с собой?

– Они потребовали, чтобы мы им показали все, что похоже на палку. Потому что палку иногда используют… – Сунанда низко опустила голову от стыда, – …для этого самого. Говинд показал им свою латхи – она у него для защиты, а не чтобы драться.

– У многих мужчин есть латхи. Ее забрали?

– Нет. Зато они забрали одежду моей невестки.

Первин показалось, что она ослышалась.

– Это очень странно!

– У нее были месячные. – Последнее слово Сунанда прошептала – его не принято было произносить при посторонних. – Она оставила сари и лоскут, который подкладывала под него, в ведре с водой рядом с нашим жильем. Они спросили, чье это, и Амла указала на меня. Наверное, испугалась, что ее тоже арестуют. Я стала отрицать, что это мое, но они все равно все забрали.

– А вы… – Первин хотела подступиться к разговору об аборте, но понимала, что это будет непросто – Сунанда даже слова такого не знает. – Вы помните, когда у вас в последний раз были женские дела?

– Да. В джьешту. – Сунанда назвала третий месяц индуистского календаря.

Первин порылась в памяти.

– Он начинается в середине мая, да? А вы помните день недели?

– Суббота.

– То есть… – Первин быстренько подсчитала. – Пять дней назад?

Сунанда нахмурилась:

– Нет. В предыдущую субботу.

Первин постаралась запомнить дату. Суббота, 27 мая.

– Как вы думаете, ваша невестка об этом знала?

– Мы про это не говорили, но, скорее всего, знала – у меня стирки было больше обычного.

– В обвинительных документах сказано, что Ошади пыталась вам помочь, – продолжила Первин.

Сунанда тут же кивнула:

– Откуда в полиции узнали, что она заварила для меня чай? Обычный травяной чай, полезный для женщин, а констебль почему-то назвал его ядом.

– Секундочку. – Первин открыла портфель, достала календарь и рабочий блокнот. Увидела, что благотворительное чаепитие состоялось через пять дней после того, как Сунанда выпила чай. – В тот день, когда вы получили ожоги, менструация у вас еще продолжалась?

Сунанда, сощурившись, произнесла:

– Да. Закончилась, кажется, на следующий день. Точно не помню – очень ожог болел.

– А как он сейчас? Вазелин помог?

– Через два дня там все было очень плохо, и на вид, и на ощупь, – сказала Сунанда, перекладывая складки перепачканного сари, чтобы скрыть неприглядное пятно. – У аптекаря нашлась только одна баночка вазелина. Разумеется, ее использовали для Ишана. Ума-бхабху попросила Ошади приготовить для меня компресс.

Первин чуть не поперхнулась – это же ужасно, что Ума с таким пренебрежением отнеслась к Сунанде. Первин задала еще несколько вопросов, потом перелистала свои заметки, сделанные в суде. Арвинд Томар донес в полицию во вторник. Ордер от мирового судьи был получен в среду, и в тот же день вечером Сунанду арестовали. Быстро сработано, и усилий приложили немало, хотя речь идет о неподсудном правонарушении.

– Вы знаете человека по имени Арвинд Томар?

– Никого такого не знаю. Я с мужчинами не разговариваю, кроме тех, которые работают у Бхатия.

– А соседи-мужчины?

Сунанда немного помолчала.

– Мне приходится говорить с мужчиной, который подвозит меня на своей повозке – вместе с другими мужчинами и женщинами – от Кальбадеви до Гхаткопара. Но его зовут Мохан. Я слышала, как в повозке другие мужчины обращаются друг к другу, но этого имени, которое вы назвали, никто не упоминал.

– А вы рассказывали кому-то из женщин о том, что пили этот чай? Амле, Уме-бхабху, другим айям?

Сунанда покачала головой:

– Говорила я только с Ошади, мы были в кладовой. Она всех в Бхатия-Хаусе поит чаями, подходящими для их здоровья.

Может, Ошади кому-то проговорилась, даже не догадываясь, к чему это может привести, – или кто-то из посетителей случайно что-то услышал. Первин, впрочем, нужно было задать еще один вопрос, без этого никак, если речь идет об обвинении в аборте.

– А у вас есть друг, возлюбленный?

– Нет! – Сунанда зарделась от смущения. – Я хочу когда-нибудь выйти замуж. Говинд говорит, что, когда мы накопим на приданое, найдем кого-нибудь из гуджарати и нашей касты. Но теперь мое имя запятнано.

– Не вы его запятнали, – возразила Первин. – И мы обязательно его обелим, так что дальше вы будете жить так, как захотите. Но мне обязательно нужно знать все. Ошади объяснила, какой именно чай она вам приготовила?

– Нет. Сказала, что там только сушеные цветы и кора деревьев из сада Бхатия-Хауса. Многие женщины его пьют каждый месяц для регулярности. От него немножко болит живот, а потом начинаются месячные.

«Полицейские такие идиоты», – подумала Первин. Ну чего они лезут в истории с абортами и менструациями? Если бы они действительно заботились о благополучии женщин, арестовывали бы тех, кто убивает новорожденных дочерей своих родственниц, что было постоянной проблемой по всей Британской Индии и в независимых княжествах.

Сунанда снова посмотрела на улицу.

– Я сегодня не вышла на работу. Нужно как можно быстрее возвращаться.

– Мне очень жаль, но вы не сможете работать в Бхатия-Хаусе до вынесения приговора, – сказала Первин, коря себя за то, что не смогла отстоять интересы Сунанды. – Это одно из условий вашего залога.

– Но почему? Я там никому ничего плохого не сделала! – Голос Сунанды взмыл, обедавшие за соседними столиками с любопытством обернулись. – Я должна работать. Иначе что я буду есть? Я не могу жить в доме брата, не внося свою долю!

Первин накрыла ладонь Сунанды своей.

– Я тоже считаю эти условия несправедливыми. Полагаю, что судья не хочет, чтобы вы общались с Ошади, зная, что обвинитель, скорее всего, вызовет ее в качестве свидетельницы.

– Что такое свидетельница?

– Женщина, которую вызывают в суд, чтобы она описала судье, что видела и слышала. – Первин вздохнула. – Давайте я сама объясню Уме-бхабху, что на вас свалились нежданные неприятности с полицией. Вот только бо́льшую часть того, что вы мне сказали, я ей передать не смогу – эта информация не подлежит разглашению до суда.

Сунанда пристально вгляделась в Первин:

– А брату я могу рассказать, что случилось?

– Да. Только давайте я вам помогу, чтобы он узнал то, что нужно, но не больше. Я могу ему сообщить, что вам запретили работать в Бхатия-Хаусе. Но я уверена, что вы сможете на это время найти какую-то работу в Кальбадеви. – Первин вынула кошелек, чтобы заплатить по счету. – Мы вместе поедем к вам домой на моей машине. Вам нельзя долго находиться на улице в такой жаркий день.

Ехать оказалось недалеко, но долго – движение в Кальбадеви было таким напряженным, что Арману пришлось ползти со скоростью улитки, чтобы не посбивать пешеходов, отказывавшихся уступать дорогу, коров, коз и многочисленных возниц, которые сами тащили тачки, наполненные мешками риса, камнем и всевозможной поклажей.

– Куда нам? – спросил Арман после того, как они миновали храм Шри Дваракадиши, знаменитое индуистское святилище, построенное в 1870-х годах.

– Мы живем в переулках за фабрикой Бхатия, где обрабатывают камень, – ответила Сунанда Арману, но только после того, как Первин бросила на нее вопросительный взгляд. А потом прошептала: – Пожалуйста, скажите ему, что дальше я пойду пешком. Уже совсем близко.

– Не забывайте, что я должна поговорить с вашим братом. – Первин важно было понять, где именно живет Сунанда, ведь до суда им предстояло встретиться еще несколько раз.

Чем дальше они заезжали в деловой квартал, тем у́же делались переулки и гуще людские толпы. Все разговоры, влетавшие в открытые окна машины, велись на гуджарати – этот район Бомбея стал первым, куда стали переселяться эмигранты из Гуджарата[39]. У богатых предпринимателей вроде сэра Дварканатха не было никаких оснований отсюда уезжать, даже если им удавалось преуспеть, потому что сюда постоянно прибывали новые крестьяне в поисках хоть какой-то городской работы.

Многие районы Бомбея были поделены по этническому принципу, так что сам город представал своеобразным континентом. Первин знала, что благодаря профессиональной деятельности сильно расширила свои горизонты, а еще очень хорошо, что она говорит на гуджарати и сможет общаться с братом Сунанды на его родном языке.

Кроме того, она не могла не признать, что, несмотря на все тревоги по поводу Сунанды, она, Первин, радовалась возможности взяться за такое дело. Нет, она не считала себя ярой противницей абортов. Знала лишь, что по законам индуистской и парсийской религии аборт считается безнравственным, а вот у мусульман допустим в том случае, когда речь шла о тяжелых родах и спасении жизни матери.

Однако дело о преступлении Сунанды будет слушаться не в индуистском суде, а в полицейском, в котором каноны правосудия важнее религиозных традиций. Очень важно, чтобы Сунанду оправдали. Если Первин проиграет дело, его могут использовать как прецедент, и судьи станут не раздумывая выносить приговоры и другим женщинам, которым выдвинуты те же обвинения.

– Пожалуйста, сэр, остановитесь здесь. Дальше машина не проедет, – произнесла Сунанда, когда они свернули в проулок шириной не больше полутора метров, по которому еще и прогуливались люди.

Арман заглушил мотор.

Сунанда промямлила:

– Я не хочу, чтобы вы заходили в мой дом.

– Почему? – аккуратно поинтересовалась Первин. Она не имела права перечить клиентке.

– Я не знаю, что подумает мой брат. И полагаю, что Амла, моя невестка, не захочет принять меня обратно. Тем более что я теперь не могу работать…

Первин погладила Сунанду по руке.

– Моя работа – защищать вас. Я буду вести себя очень вежливо. Не переживайте.

Арман открыл им дверцу – на них тут же устремились любопытные взгляды.

– А, так тебя отпустили из полиции? – выкрикнула в окно какая-то женщина. – Ты чего натворила, бети?[40]

– Машину украла! – крикнул ей с улицы какой-то мужчина и подошел поближе осмотреть «Даймлер». Арман сурово распрямился, незнакомец отступил.

– Арре[41], Сунанда! – поздоровалась какая-то девочка лет шести, и Сунанда послала ей мимолетную улыбку. Потом пояснила Первин:

– Это моя племянница.

Вслед за Сунандой Первин зашагала по немощеной дороге, тесно обставленной лачугами. Домик, где жила Сунанда, вполне соответствовал описанию обвинителя: брезентовая крыша, стены сколочены из досок. Через низенькую дверь Первин попала в единственную комнату, где почти не было мебели. Потертый кусок холста разделял ее на два отдельных помещения. Из-за холста высунулись мальчик лет четырех и другой ребенок, помладше. Они разулыбались, подбежали к Сунанде, та бережно их обняла, пытаясь защитить обожженный живот и предплечья. Вошла девочка, которую они встретили снаружи, а за ней миниатюрная светлокожая женщина лет восемнадцати с массивным золотым кольцом в носу, в красно-зеленом хлопковом сари.

– Моя невестка, – прошептала Сунанда Первин.

– Тебя отпустили? – Амла Чавда говорила на гуджарати очень быстро, отчего вопрос прозвучал как обвинение. – Как так? И что это за дама?

– Амла, она меня вытащила из тюрьмы! Мистри-мемсагиб – мой адвокат. – Последнее слово Сунанда произнесла по-английски, Первин сомневалась, что Амла его поняла. На вид она была моложе Сунанды и грубее.

Объяснить Первин ничего не успела – Амла повернулась к ней со злобной гримасой:

– А, так вы важная дама, да? Скажите, чтобы полицейские отдали мое сари.

– Боюсь, его вернут только после суда, – объяснила Первин, которой Амла сразу же не понравилась. – Видите ли, они заключили из ваших слов, что это вещи Сунанды. Разумеется, вы можете обратиться в полицию и сказать там правду.

Амла шумно втянула воздух.

– Что, будет суд? Хай Рам, совсем плохо. Сунанда погубила наше доброе имя.

Сунанда тревожно переводила взгляд с Первин на Амлу.

– А где Говинд?

– Мой никчемный муж пьет тодди[42] в ближайшей гулли[43]. И все из-за тебя!

Первин нужно было переговорить с братом Сунанды, но прерывать попойку она считала нецелесообразным.

– Амла-баи, не могли бы вы попросить вашего мужа прийти сюда? Нам нужно ему объяснить, в каком положении оказалась Сунанда.

– Я его приведу, но он скажет то же, что и я. Пусть Сунанда проваливает! Тарун, Нила, идемте со мной! – произнесла Амла ядовито и с возмущением вышла из хижины в сопровождении старших детей.

«Сколько же Амле было лет, когда она родила первого?» – подумала Первин. Видимо, лет тринадцать.

Сунанда села на циновку в углу, и младшая девочка, на которой были только подгузник и крошечные сережки, подковыляла к ней, залезла на колени. На щеке у нее была нарисована черная точка.

– Кто-то ее решил защитить от сглаза? – догадалась Первин.

– Амла боится, что Тапси умрет маленькой. У нее несколько месяцев назад обнаружили туберкулез, – сказала Сунанда.

– Привет, Тапси. – Первин улыбнулась малышке. Та ответила улыбкой и протянула ручку к запястью Первин.

– Ей понравился ваш браслет. Она никогда такой красоты не видела! – сказала Сунанда.

Первин как раз снимала браслет, украшенный блестящими синими и зелеными стекляшками, и тут вернулась Амла в сопровождении Говинда. У него были такие же выразительные глаза, как и у Сунанды, а вот лицо выглядело суровым не по годам. Тело у него было жилистое: перевозка камня – изнурительное занятие.

– Говинд! – ласково произнесла Сунанда, но он даже не посмотрел на нее, а повернулся к Первин. Произнес слегка нетвердым голосом:

– Заберите ее, пожалуйста. Из-за этого ареста все думают, что она забеременела. Если она вернется, мы станем изгоями.

– Но я ничего такого не… – запротестовала Сунанда.

– Ты нас опозорила, – прервала ее Амла. – После всего, что мы для тебя сделали.

Первин поняла: бесполезно просить их оставить Сунанду в доме. Действительно, из-за безнравственного поведения одной женщины остракизму могли подвергнуть всю семью. И куда Сунанде деваться, если она останется без пристанища в Кальбадеви? Первин придется забрать ее с собой. Но прежде чем уходить, нужно воспользоваться случаем.

– Мы уйдем, только когда узнаем одну вещь. Перед полицейскими Сунанду оговорил некто по имени Арвинд Томар. Кому-то из вас знакомо это имя?

Говинд плюхнулся на пол и привалился к стене лачуги. Первин повторила вопрос, он качнул головой:

– Не знаю такого имени. Это сестрин… этот…

Амла вставила непристойное слово, обозначающее любовника.

– Нет! – выкрикнула Сунанда, и двое старших детей подбежали к ней.

– Не плачь, не плачь! – приговаривала Нила так трогательно, что Первин и сама едва не заплакала.

Решив не терять головы, Первин подошла к Амле поближе:

– Амла, просто ответьте «да» или «нет»: известно вам имя Арвинда Томара? Оно указано в ордере. Этот человек ложно обвинил Сунанду в том, что она сделала аборт.

– Нет. – Амла указала на дверь. – Уходите.

Первин еще была не готова уйти. Возможно, у этого человека был доступ в Бхатия-Хаус, поэтому она спросила:

– А может, этот Томар, пусть вы его и не знаете, работает на фабрике? Например, управляющим?

– Нет. Здесь только гуджараты, – пробормотал Говинд. – А Томар не наша фамилия.

– Вы правы, Говинд-бхаи. Больше похоже, что он с севера, – согласилась Первин. Ей трудно было сказать, вспомнит ли Говинд потом подробности их встречи, он же много выпил, но она надеялась, что произвела на него не такое скверное впечатление, как на Амлу. – Мы пойдем. Захотите с нами связаться – вот мой адрес.

Она вынула визитную карточку и, уклонившись от Амлы, уронила ее на колени Говинду. Подумала, что прочитать надпись он не сможет, но пусть тогда кому-нибудь покажет; впрочем, вряд ли он что-то станет предпринимать, чтобы помочь сестре.

Последовала душераздирающая сцена – Первин выводила Сунанду из лачуги. Та прикрыла лицо паллу своего сари, но вздрагивающие плечи выдавали то, что она пыталась скрыть: Сунанда плакала навзрыд. Первин подумала, что она рассержена на брата, однако девушка, похоже, смирилась с неизбежным.

Вернувшись в машину, Первин велела Арману ехать обратно. Пока они выбирались из глазеющей толпы, у Первин наконец-то появилась возможность поговорить с Сунандой.

– В гостинице, где мы обедали, может быть свободная комната. Я оплачу.

– Я никогда не жила в гостинице. Где там можно помыться?

Первин про это даже не думала, пока Сунанда не спросила. В отелях обычно имелись только общие ванные комнаты, среди постояльцев наверняка будут мужчины. Чем больше Первин об этом думала, тем отчетливее понимала, что в дешевой гостинице одинокой женщине будет небезопасно.

– Где еще вы можете поселиться? У вас есть близкие друзья среди работников Бхатия-Хауса?

Сунанда посмотрела на Первин, явно не веря своим ушам.

– Все, кроме Ошади, живут на стороне, с семьями – жилища в основном как у моего брата, кто-то ночует на улице. А меня обвинили в преступлении.

– Ладно. – Очевидное решение давно уже назрело у Первин в подсознании. – По крайней мере на эту ночь я заберу вас к себе. У нас тихо, и вы сможете спокойно помыться. Да, это самое подходящее.