Есть такое выражение «знать свое место». В Петербурге двадцать первого века оно звучало как архаизм, пережиток советской психологии подчинения, с которым я регулярно работал на консультациях. Клиенты приходили ко мне именно с этим, с ощущением, что им отведено какое-то место, и они либо не могут с него сойти, либо не понимают, как на него попали.

Я им объяснял. Терпеливо, методично, с примерами из практики.

Теперь мне объяснял Нино Гальярди. Младший капо семьи Пистолоцци. И делал это значительно менее терпеливо.

О существовании этого человека мне рассказал Джорджи.

— Толстяк все еще зол, — сообщил он вместо приветствия однажды утром. — Видеть тебя не хочет. Но есть кое-что от Пистолоцци. Не от него лично. Через Нино.

— Нино это кто? — спросил я.

Джорджи посмотрел на меня с той смесью изумления и усталости, которая у него означала «ты точно Винни?».

— Нино Гальярди. Младший капо. Ты с ним три раза в карты играл.

— И как сыграл?

— Проиграл, — вздохнул Джорджи. — Как обычно.

Нино Гальярди назначил встречу в час дня, в кафе на Артур-авеню, в самом сердце итальянского Бронкса, там, где на веревках между домами сохло белье, а запах свежей моцареллы из соседней лавки конкурировал с выхлопами грузовиков.

Передав поручение, Джорджи поспешил дальше, сказав, что ему надо забежать еще в кучу мест. Брехун.

А кафе называлось «Да Лука». И выглядело так, словно его интерьер застрял в 1955 году и с тех пор не менялся. Клетчатые скатерти, фотографии Неаполя на стенах, пожилой официант с такими пышными усами, что они, казалось, жили отдельной жизнью.

За угловым столиком сидел человек лет сорока, худощавый, жилистый, в светлом льняном пиджаке, который явно стоил больше, чем весь мой нынешний гардероб. Темные волосы, аккуратные усики, взгляд человека, который знает себе цену.

Нино Гальярди.

Память Винсента на этот раз сработала прилично. Младший капо семьи Пистолоцци. Умный, осторожный, предпочитает договариваться там, где другие предпочитают давить. В иерархии на ступень ниже Толстяка, но с амбициями. Толстяк это знает и не любит Нино примерно так же, как не любит сквозняки, то есть постоянно и безрезультатно.

— Винни, — сказал Нино, когда я сел. — Слышал о складе. Неплохо провернул.

— Спасибо.

— Нестандартно, — добавил он. Тон был нейтральным, но я уловил в нем что-то, не совсем одобрение, но интерес. Тот особый интерес, с которым умные люди смотрят на неожиданные решения.

Нино пил эспрессо, маленькими глотками, не торопясь. На столе перед ним лежала сложенная газета, которую он, судя по всему, уже прочитал, но не убрал, как реквизит, создающий образ человека, у которого все под контролем.

Я тоже пил эспрессо. Молчал и ждал.

Это была еще одна вещь, которой меня научила профессия. Иногда самое умное, что можно сделать в разговоре, это не говорить ничего. Люди не переносят тишины. Они ее заполняют. И в том, чем они ее заполняют, обычно и содержится все самое важное.

Нино тишину переносил хорошо. Это говорило о многом.

— Сегодня вечером, — сказал он наконец, не поднимая глаз от чашки. — Перевозка. Маршрут простой, Бронкс, из конца в конец. Наличные. Двадцать, может двадцать пять минут, если без пробок.

— Сколько людей?

— Трое. Ты, Марио и Зуб.

Марио я видел пару раз в клубе «Везувий». Вроде бы. Крепкий мужик лет тридцати пяти, с лицом профессионального боксера и манерой держаться человека, который всегда ожидает удара. Зуб известен мне только по имени, от Джорджи, молчаливый, но надежный, хотя зубов у него действительно не хватает, вот откуда прозвище.

— Понятно, — сказал я.

— Это несложно, — добавил Нино. И я почувствовал в этой фразе не столько успокоение, сколько предупреждение. Несложно, значит, провалить это было бы особенно стыдно.

Официант принес вторую порцию эспрессо, которую Нино не заказывал, но которая, видимо, появлялась автоматически. Старый итальянский бар, там всегда знают, кому когда нести кофе. Это тоже своего рода иерархия.

Слово само собой всплыло в голове, и, судя по тому, что произошло дальше, Нино Гальярди умел читать мысли. Или просто давно ждал этого момента.

— Ты понимаешь, где находишься? — спросил он.

Я поднял глаза.

— В смысле?

— В семье. В иерархии. — Он наконец посмотрел на меня, внимательно, без выражения, как смотрит человек, которому важно убедиться, что его поняли правильно. — Ты знаешь, кто ты?

Я знал, разумеется. Но на всякий случай промолчал, пусть говорит сам. Люди всегда объясняют лучше, когда чувствуют, что их слушают.

— Ты соучастник, — сказал Нино. — Не солдат. Соучастник. «Приятель», если хочешь. — Он произнес это последнее слово без иронии, просто констатируя факт. — Знаешь, что это значит?

— Догадываюсь.

— Нет, — он покачал головой. — Ты думаешь, что догадываешься. Поэтому я объясню.

Он отставил чашку. Сложил руки на столе.

В семье Пистолоцци, как и в любой другой семье Нью-Йорка, структура была простой и железной, именно в том смысле, в каком железо не гнется. Внизу soggetti, причастные, соучастники. Те, кто выполняет работу, знает людей, крутится рядом. Им платят. Их используют. Но они не приняты. У них нет присяги. У них нет защиты. Если что-то пойдет не так, семья от них откажется без малейших колебаний, как отказываются от инструмента, который сломался в неудобный момент.

Выше — soldati, солдаты. Made men. Люди, прошедшие ритуал посвящения: omertà, кровь, свеча, сожженный образок святого. После этого ты в семье. Навсегда. Тебя нельзя убить без разрешения комиссии. Тебя не сдадут просто так. Ты под защитой.

Еще выше capodecina, капо. Командует десятком солдат, иногда больше. Отвечает за свою группу, докладывает наверх, получает свою долю со всего, что происходит на его территории.

Над капо — sottoсаро, андербосс. Правая рука.

И на вершине — boss di tutti boss, хотя этот титул в 1978 году уже был скорее историческим. Конкретно в семье Пистолоцци наверху сидел Альдо «Малыш» Пистолоцци, сын старого дона, принявший власть год назад после смерти отца.

Все это Нино изложил ровным голосом, без украшений, как излагают правила игры человеку, чтобы потом с него же спросить за их нарушение.

— Прежний Винни сидел внизу уже давно, — добавил он под конец. — Слишком давно. Его не брали, потому что ему не доверяли. Слишком горячая голова. Слишком непредсказуем. — Пауза. — Но в последнее время говорят, что ты изменился.

— Говорят?

— Говорят, — подтвердил он нейтрально. — Я не знаю, правда ли это. Сегодня вечером посмотрим.

Он достал из кармана пиджака небольшой листок, адрес, написанный от руки, без имен. Положил на стол, придавил пальцем.

— Семь вечера. Вот куда тебе надо явиться. Марио будет ждать.

Взял газету и встал. Бросил на стол несколько долларов, аккуратно, не демонстративно, как человек, который привык, что за него платят, но делает это сам из принципа.

— И Винни, — он уже уходил, но остановился у двери. — Не геройствуй. Просто сделай, что я тебе сказал.

Дверь закрылась. Официант с усами убрал чашки. За окном Картер что-то говорил про инфляцию.

Я сидел и смотрел на листок с адресом.

Соучастник.

Расходный материал.

В Петербурге я был кандидатом наук, практикующим психологом с двадцатилетним стажем и собственным кабинетом с лепниной на потолке. Здесь я был соучастником без присяги и без защиты, которого в любой момент могли использовать и выбросить, и никто не обязан был даже объяснить, почему.

Я взял листок. Убрал в карман.

Надо поработать на семью. Хотя сколько у меня осталось до возвращения долга ей же? Неделя, не больше, если я ничего не путаю…

Марио ждал ровно в семь, у припаркованного темно-зеленого «Форда Гэлакси» на углу Уиллис-авеню, курил, глядя в никуда с видом человека, которому все равно, придут за ним или нет. Зуб стоял рядом, прислонившись к стене, широкий, почти квадратный, в рабочей куртке, несмотря на июльскую жару.

Улыбнулся, когда я подошел, и стало видно, почему его так зовут. Трех зубов справа действительно не хватало. Впрочем, это его, судя по всему, нисколько не беспокоило.

— Мозгоправ, — сказал Марио вместо приветствия. Кличка уже прилипла, Джорджи постарался. — Слышал о тебе.

— Хорошее или плохое?

— Разное, — он бросил окурок, раздавил каблуком. — Ладно. Едем.

Я сел сзади, Зуб рядом. Марио за рулем. «Гэлакси» был старый, с продавленными сиденьями и запахом чужого табака, въевшимся намертво. На приборной панели болталась маленькая пластиковая мадонна на присоске, она покачивалась на каждой кочке, благословляя нас на дело.

Сумка лежала в багажнике. Я не спрашивал, сколько там. Не мое дело.

Ехали молча. Бронкс в семь вечера жил своей переходной жизнью. Рабочий день закончился, ночная суета еще не началась.

На тротуарах стояли группками мужчины в расстегнутых рубашках, пили пиво из бумажных пакетов. У продуктовой лавки на Третьей авеню выстроилась небольшая очередь: завезли что-то свежее. Двое мальчишек лет двенадцати гоняли жестяную банку по тротуару, заменяя ею футбольный мяч, которого не было.

Я смотрел в окно.

Именно так я и работал раньше, наблюдал. На консультациях, в метро, в очередях.

Люди в своем обычном существовании, не подозревающие, что за ними кто-то наблюдает. Это не слежка и не любопытство, это что-то вроде профессиональной деформации, которая давно перестала отличаться от просто способа смотреть на мир.

Синий «Плимут» появился на перекрестке Уиллис и Сто сорок девятой.

Я не сразу его опознал. Просто обратил внимание, что машина вписалась в поток слишком аккуратно, держа дистанцию ровно на две машины позади нас. Не ближе, не дальше. Как будто кто-то рассчитал оптимальное расстояние и строго его придерживался.

Я молчал еще квартал. Наблюдал.

Марио свернул на Морнинг-сайд-авеню. «Плимут» свернул тоже, не сразу, выждал секунд пять, потом повторил маневр. Профессионально. Или старательно.

— Марио, — сказал я.

— Чего?

— Синий «Плимут». Через две машины позади. Идет за нами от самой Уиллис.

В зеркале заднего вида мелькнул взгляд Марио, быстрый, профессиональный.

— Не выдумывай, — сказал он через секунду. — Просто едет.

— Просто едет ровно в двух машинах позади уже три поворота подряд.

Зуб повернул голову. Посмотрел в заднее стекло молча.

— Бывает, — сказал Марио, но голос стал на полтона тише.

Я откинулся на спинку сиденья. Ладно. Бывает так бывает.

Еще два квартала. «Плимут» не отставал.

— Марио.

— Слышу тебя.

— Теперь ты тоже видишь.

Пауза.

— Вижу, — сказал он коротко.

И сразу, без предупреждения, резко крутанул руль, уходя в узкий переулок между складским зданием и кирпичной стеной. «Гэлакси» качнулся, мадонна на приборной панели описала круг и вернулась на место. Зуб молча достал пистолет и держал его стволом вниз, не угрожающе, просто наготове, как человек, у которого это условный рефлекс.

— Держитесь, — бросил Марио.

Переулок был узким, с выбоинами, вдоль стен ряды мусорных баков. Марио ехал быстро, слишком быстро для этого пространства, но уверенно, он явно знал здесь каждую кочку.

Я обернулся. «Плимут» тоже вошел в переулок. Но на этот раз дистанцию уже не выдерживал, нагонял.

— Быстрее, — сказал Зуб. Первое слово за весь вечер.

— Знаю, — ответил Марио сквозь зубы.

Переулок кончился, мы выехали на небольшую площадь, которую я бы назвал дворовой территорией, если бы дворы в Бронксе хоть немного напоминали петербургские. Здесь это просто кусок асфальта между тремя зданиями, с торчащей посередине ржавой водонапорной колонкой и несколькими припаркованными грузовиками.

Марио выжал газ. Грузовики проплыли мимо с обеих сторон, вплотную. Я непроизвольно вжался в сиденье. Зуб смотрел назад, не отрываясь.

Потом раздался выстрел.

Заднее стекло разлетелось внутрь, не взрывом, а как-то буднично, рассыпавшись мелким крошевом по сиденьям и по нам. Я почувствовал легкий порез на щеке, от осколка стекла, не пули. Пуля ушла выше, в металл крыши.

— Все живы? — спросил Марио, не оборачиваясь.

— Живы, — сказал я.

Зуб молча кивнул.

— Хорошо.

Марио свернул еще раз, потом еще, и через две минуты мы уже ехали по обычной улице, в обычном потоке, как будто ничего и не произошло. «Плимут» исчез где-то позади.

Мадонна на приборной панели все также покачивалась.

Я потрогал щеку. Порез маленький, уже почти не кровил. Где-то в глубине памяти Винсента мелькнуло что-то похожее на привычку: не первый раз, тело знало, что делать, когда от выстрела летит стекло. Пригнуться, не паниковать, ждать команды.

Геннадий Рябов в этот момент хотел бы выйти из машины, сесть на обочину и спокойно переосмыслить свои жизненные решения. Но Геннадий Рябов был в Бронксе в 1978 году, в машине с дырой вместо заднего стекла и двумя итальянцами, один из которых только что убрал пистолет за пазуху с таким видом, будто убирает расческу.

— Феррара, — сказал Марио. Не предположил, а подтвердил.

Зуб хмыкнул. Что-то в этом звуке означало согласие.

— Знали маршрут, — добавил Марио.

Больше никто ничего не сказал до самого конца поездки.

Деньги передали без проблем. Получатель, пожилой мужчина в очках, в квартире на втором этаже дома на Пеллэм-паркуэй, молча пересчитал содержимое сумки, кивнул и закрыл дверь. Марио расписался в каком-то бумажке, я не смотрел в какой. Зуб стоял в коридоре и молчал.

Обратно ехали по-другому маршруту. Без хвоста.

Наверное, отчитаться перед Толстяком Марио мог сходить и один. Но в последнее время я не доверял почти никому. Подумал, что этот разговор, где наверняка начнут и меня поминать всуе, лучше услышать из первых уст.

Клуб «Везувий» жил своей вечерней жизнью. В главном зале играла музыка, что-то итальянское, живое, скрипка и мандолина, несколько пар топталось у дальней стены.

За столиками сидели мужчины, пили вино, говорили негромко. Запах кухни, томатный соус, чеснок, что-то тушеное, смешивался с сигарным дымом и образовывал ту особенную атмосферу, которую не создашь искусственно. Она либо есть, либо ее нет.

Толстяк был в задней комнате. Как всегда за столом, с сигарой, с тем же выражением лица, которое я видел здесь в прошлый раз. Спокойный снаружи, расчетливый внутри.

Да, Рэй Эспозито не хотел меня видеть на протяжении нескольких недель, пока я не верну семье долг. Но, видимо, сейчас был особый случай, и он капо даже не вспомнил о нашем предыдущем разговоре.

Марио коротко доложил. Деньги доставлены. Кто-то упал на хвост. Выстрел. После чего заткнулся. Конец доклада.

Толстяк слушал, не перебивая. Потом посмотрел на меня.

— Это он заметил их в начале?

— Он, — подтвердил Марио, раньше чем я успел открыть рот.

Толстяк перевел взгляд обратно на Марио. Потом снова на меня. Долго смотрел.

— Откуда Феррара узнал этот маршрут? — спросил он, но не меня, а просто не обращаясь ни к кому конкретно.

— Утечка, — сказал я.

— Сам вижу, что утечка, — спокойно ответил Толстяк. — Откуда?

— Маршрут знали трое. Нино, Марио и Зуб.

В комнате стало очень тихо. Марио посмотрел на меня с тем выражением, которое можно было интерпретировать по-разному, от «ты только что подписал себе приговор» до «я бы сам так не рискнул».

Толстяк не изменился в лице.

— И? — произнес он после паузы.

— И я, — добавил я ровно. — С сегодняшнего утра.

Еще одна пауза. Толстяк докурил сигару до конца, придавил ее в пепельнице. Посмотрел на меня тем самым взглядом бухгалтера, как будто оценивал, сколько я буду стоить в графе «расходы и доходы».

— Ты что, умнеешь, Винни?

— Стараюсь.

— Плохо стараешься, — сказал он без интонации. — Хорошо, это когда маршрут знают только трое, и все трое свои. — Он встал. — Ладно, я разберусь. Идите.

Мы вышли в зал. Марио сразу пошел к бару, молча, с видом человека, которому нужна выпивка. Зуб растворился в толпе.

Я остановился у стены. Скрипач в углу перешел на что-то медленное, почти печальное. Несколько пар у дальней стены покачивались в такт.

Я думал о том, что сказал Нино. Соучастник. Расходный материал. Тот, от кого отказываются без объяснений.

И о том, что в машине с дырой вместо заднего стекла я сидел именно в таком качестве. Если бы пуля ушла на пять сантиметров ниже, никто не стал бы выяснять, кто такой Винсент Ла Руссо и куда он делся.

Нужен статус. Нужно что-то конкретное для семьи. То, что нельзя проигнорировать.

Скрипач закончил. Зал захлопал, негромко и одобрительно.

Я взял со стойки стакан воды, выпил.

— Винни, — окликнул Марио от бара. Голос чуть мягче, чем обычно, виски сделал свое дело. — Толстяк это запомнил. То, что ты заметил первым. Он все запоминает. Просто виду не показывает.

Я кивнул.

— Это ты к чему?

— Ни к чему, — Марио пожал плечами. — Просто говорю.

На улице было уже по-настоящему темно. Нью-Йорк летней ночью пах горячим асфальтом и жареной едой из открытых окон, кто-то готовил поздно, кто-то просто не закрывал окна, потому что жара не думала отступать даже после заката.

Джорджи ждал меня. Он всегда откуда-то знал, когда я появлюсь, это его отдельный, необъяснимый талант.

— Слышал, постреляли немного, — сообщил он с видом человека, который узнал о небольшом дождике в соседнем городе.

— Немного, — подтвердил я.

— Ничего, бывает. — Он потянулся, зевнул. — Мне тут надо кое-что забрать. На Уэстчестере. Составишь компанию?

— Далеко?

— Пешком минут двадцать. Или на метро одну остановку.

— Пошли пешком, — сказал я.

Ходьба — единственный способ думать в Нью-Йорке. Метро думать не давало, там шум, толкотня, запах, который мешает анализировать.

Мы шли по Уэстчестер-авеню. Улица была живой даже в этот час, продуктовые лавки еще открыты, у входа в бар стояли несколько мужчин. Кто-то играл на гитаре прямо на тротуаре, неплохо играл. Фонари светили через один, остальные давно перегорели и давно никого не удивляли.

Я шел и думал об утечке. О том, кто из троих знал маршрут. О том, что в этом мире информация стоит столько же, сколько жизни, а иногда и больше.

А потом мы завернули за угол, и я услышал кое-что еще.

Крики толпы, не испуганные, а совсем другие, азартные, с тем особым надрывом, который бывает только, когда люди смотрят на чужую боль и называют это развлечением.

— Сюда, — Джорджи свернул к лестнице, уходящей вниз, под уровень улицы.

Подвальная дверь, металлическая, без таблички, с маленьким смотровым окошком.

Джорджи постучал определенным образом, три удара, пауза, два.

Окошко открылось. Закрылось. Дверь открылась.

Внутри было темно, шумно и жарко, жарче, чем на улице, хотя казалось бы, куда еще. Мы спустились по короткому коридору и оказались в большом подвальном помещении.

Когда-то здесь, судя по остаткам стеллажей вдоль стен, был склад. Теперь стеллажи сдвинули к стенам, а в центре, на бетонном полу, расчищенном и посыпанном опилками, стоял пятак.

Никакого ринга. Никаких канатов. Никаких правил, судя по тому, что я увидел.

На ринге два человека. Один высокий, жилистый, чернокожий, двигался легко и быстро, явно с боксерским прошлым. Второй пониже, но тяжелее, с разбитой губой, из которой на подбородок капала кровь, двигался как медведь, которого разозлили, медленно, тяжело, но когда доходило до удара, вкладывал в него все.

Вокруг пятака человек сорок, может чуть больше. Стояли плотно, некоторые на деревянных ящиках, чтобы видеть лучше. Кричали. Деньги переходили из рук в руки с той деловитостью, которая свидетельствует об отлаженном процессе.

Жилистый сделал ложный выпад, медведь повелся, подался вперед, и получил хук справа, от которого качнулся, но устоял. Толпа взревела.

Джорджи уже нашел своего человека, какой-то тип у стены, они обменялись парой слов, конверт перешел из рук в руки. Быстро и деловито, как передают ключи от машины.

— Пошли? — Джорджи кивнул на выход.

Я не двинулся.

Я смотрел на пятак.

Тело транслировало новые, неизвестные мне раньше ощущения. Не страх, не отвращение, что-то другое, более древнее и более конкретное.

Легкое напряжение в плечах. Непроизвольно изменившийся баланс, чуть больше веса на переднюю ногу. Кулаки, сжавшиеся сами собой, без всякой команды сверху.

Тело Винсента помнило это место. Может, не именно этот подвал, но такие места. Запах, звук, ощущение пространства, где правила простые и понятные.

Медведь наконец достал жилистого, нанес тяжелый удар в корпус, тот согнулся, отступил. Толпа снова взревела, теперь уже в пользу медведя.

Геннадий Рябов смотрел на это с тем профессиональным интересом, с которым он смотрел на все.

Два человека. Один явно техничнее, второй сильнее физически. Жилистый компенсирует скоростью, работает первым номером, заставляет медведя тратить силы на преследование.

Но медведь умнее, чем кажется, он не гоняется, он ждет. Пропускает удары. Ждет своего момента.

Это не драка. Это чистая психология.

— Мозгоправ, — позвал Джорджи.

— Секунду.

— Здесь нечего смотреть.

— Мне интересно, — сказал я.

Джорджи помолчал, потом встал рядом. Тоже посмотрел.

— Кто организует бои? — спросил я.

— Грек один. Константинос. Меняет адреса. Но неизменно платит Пистолоцци за право работать.

— Хорошо платит?

— Достаточно, — Джорджи пожал плечами. — А бойцам процент со ставок.

Если выигрываешь, конечно.

На пятаке медведь наконец дождался своего момента. Жилистый чуть зазевался, и получил удар, который я почувствовал физически, даже на расстоянии, через несколько рядов людей. Жилистый упал. Попытался встать, и не смог. Толпа взорвалась.

Деньги снова пришли в движение.

— Пошли, — сказал Джорджи. — Нечего здесь торчать.

Я с трудом оторвался от зрелища. Повернулся к выходу.

— Ты же не думаешь про это? — сказал Джорджи за спиной. В голосе было что-то среднее между предупреждением и любопытством.

— Нет, — сказал я.

Мы пошли к выходу.

В коридоре было тихо, рев толпы оставался позади, глухой и далекий. Под ногами хрустела какая-то труха. Лампочка под потолком мигала через раз.

Я думал о том, что сказал Нино. О статусе соучастника. О том, что семья в любой момент может отказаться от меня. О том, что нужно что-то конкретное.

А еще я думал о том, что в этом подвале платят. Хорошо платят. И что никакого Нино там нет, никакого Толстяка, никакой иерархии, никаких маршрутов с утечками.

Просто ты и другой человек на бетонном пятаке.

Тело Винсента все еще помнило этот запах. Опилки, пот, кровь.

Психолог во мне говорил, что это деструктивно, это опасно, это не то решение.

Но кулаки все еще были сжаты.

На улице было прохладнее. Ненамного, но все же. Джорджи закурил, выдохнул дым в ночное небо.

— Знаешь, как раньше тебя называли? — спросил он вдруг. — Как?

— Бешеный. До Мозгоправа звали Бешеным. Потому что как только начинал, не останавливался. — Джорджи затянулся. — Это было плохо для дел. Но в том подвале такое ценится.

Я ничего не сказал.

— Просто говорю, — добавил Джорджи с той же интонацией, с которой до него Марио сказал примерно то же самое. — Ни к чему. Не бери в голову.

Мы пошли обратно по Уэстчестер-авеню. Гитарист на тротуаре все еще играл, теперь что-то медленное, без слов.

Бронкс дышал летней ночью.

А я думал о том, что завтра надо поговорить с Джорджи еще раз. Выяснить, когда ближайшие бои. Просто так, для информации. Просто, чтобы знать.