Есть вещи, к которым никакой психологический опыт не готовит.

Принятие смерти готовит. Работа с агрессией готовит. Даже жизнь в чужом теле и чужом времени с чужими долгами — и к этому, как выяснилось, можно приспособиться. Человек вообще существо удивительно гибкое. Особенно когда выбора нет.

Но вот стоять перед дверью Анджелы в половине одиннадцатого вечера, держа в одной руке бутылку кьянти, добытую у Тони способом, который лучше не уточнять, и при этом совершенно не понимать, кто именно сюда пришел, Геннадий Рябов или Винсент Ла Руссо, вот к этому меня не готовили нигде. Ни в университете, ни на практике, ни в одной из книг по клинической психологии, которые я честно прочитал за двадцать лет.

Бруклин. Наконец, доехал и до этого района Нью-Йорка. С географией у психолога Рябова отныне будет полный порядок. За моей спиной жил своей обычной ночной жизнью Бруклин. Где-то на соседней улице надрывалось радио. Элвис, кажется, или что-то похожее, неразборчиво и гулко, как из другой комнаты. Пах асфальт, нагретый за день и теперь медленно отдающий тепло ночному воздуху. Под фонарем у угла двое мужчин в майках играли в кости прямо на капоте «Бьюика». Не спеша, как будто им некуда было идти и незачем торопиться. Один засмеялся чему-то. Громко, без причины, просто потому что был жив и ему было хорошо.

Я ему позавидовал.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать.

Анджела стояла на пороге. Без фартука, без таблички с именем, без той конкретной брони, которую она надевает за барной стойкой вместе с рабочей формой. Просто девушка, в старом халате в мелкий цветочек, явно купленном не ради красоты, с распущенными рыжими волосами и выражением лица, которое я, профессионал с двадцатилетним стажем, классифицировал бы как «сложный случай, требующий осторожного подхода».

— Поздновато явился, — сказала она.

— Знаю.

— Я уже ложилась.

— Вижу.

Она посмотрела на бутылку. Потом на меня. Потом снова на бутылку, с тем особым женским взглядом, который одновременно оценивает и осуждает, но при этом уже видно, что она приняла какое-то решение.

— Это кьянти?

— Лучшее, что нашлось у Тони. Не спрашивай, как оно ко мне попало.

— Я и не спрашиваю, — сказала она. И чуть отступила в сторону.

На языке Анджелы, как я уже успел выучить, это означало «входи, но не думай, что я тебе рада».

Я вошел.

Квартира была маленькой и чистой той особой чистотой, которая достигается не деньгами, а упрямством. Все на своем месте, все аккуратно, и при этом видно, что долларов здесь немного и никогда особо не было.

Занавески на окне выцветшие, но выглаженные. Стол накрыт скатертью с вышитыми по краям цветами, явно чья-то работа, не купленная. На подоконнике горшок с геранью, пышной и совершенно неуместной среди всего этого бруклинского пейзажа за стеклом.

И запах. Корица или что-то похожее. Может, что-то печеное, уже остывшее, оставшееся от другого времени суток. После недели, проведенной в барах, подворотнях и душных комнатах, где пахло табаком, дешевым виски и чужим страхом, этот запах ударил мне в ноздри как искупление.

Я поставил бутылку на стол. И огляделся.

Память Винсента, как обычно, услужливо подкинула несколько обрывков. Вот он сидит здесь же, за этим же столом, пьяный, что-то орет. Вот она швыряет в него чем-то, кажется, полотенцем, а не тарелкой, но поручиться не могу. Вот они оба смеются над чем-то, чего я уже никогда не узнаю, потому что это было их воспоминание, а не мое.

Анджела прошла на кухню. Я слышал, как она открывает шкафчик и достает бокалы. Звук был домашним и очень конкретным. Таким, которого мне, оказывается, и не хватало.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стой столбом посреди комнаты.

Я сел. На стул у окна, к которому, судя по потертости подлокотников, привык кто-то крупный. Видимо, Винсент сидел здесь часто. Или вообще какой-то совсем другой мужчина из долгой истории этой квартиры.

За окном Бруклин продолжал жить своей жизнью… Но я об этом уже говорил.

Анджела открыла бутылку без штопора, ловко, как человек, который делал это много раз. Села напротив. Налила обоим.

Мы не чокались. Просто выпили, каждый сам по себе.

Вино было кислым. Тони, при всем уважении, не разбирался в кьянти.

— Ты опять влип во что-то, — она впервые посмотрела на меня, вернее, заглянула куда-то внутрь меня.

— Ничего серьезного.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда оказываюсь прав.

— Не всегда, — она покачала головой. — В прошлый раз мне пришлось три часа сидеть в приемном покое и ждать, пока тебе зашьют порез на боку…

— Не помню! — ответил я честно.

А она снова посмотрела на меня. И довольно долго не отводила глаз.

— Ты опять какой-то не такой.

— Может, я всегда был такой? Просто ты не замечала.

— Винни, я знаю тебя с тех пор, как ты засунул мне лягушку за шиворот. Нам было по шесть лет.

— Звучит как что-то, что вполне мог сделать Винсент, — согласился я.

— Ты и сделал это!

— Тогда я, вероятно, был другим человеком.

Анджела нахмурилась. Покрутила бокал в пальцах.

— Ты боишься? — спросила она вдруг.

Вопрос застал меня врасплох. Не потому что был неожиданным, а потому что она попала в точку.

— Иногда.

— Раньше ты никогда бы в этом не признался!

— Раньше я был идиотом…

— Я не привыкла к тебе такому, — заметила она. — Но ты… можешь остаться.

Она сказала об этом просто. Без кокетства, без той игры, какую иногда затевают женщины.

Гена Рябов мог бы ответить что-нибудь умное. Но он уже очень устал. И был очень одинок. Он лишь отодвинул стол. И вгляделся в ее рыжие волосы, в свете тусклого вечернего света, который создавала вокруг себя единственная лампочка. Вторая давно перегорела — в этой квартире явно не хватало мужских рук, и Винсент наверняка был в этом повинен.

А Анджела теперь была совсем не похожа на официантку из бара, с колючим взглядом и руками на боках. Этими же самыми руками, но ставшими неожиданно мягкими, она коснулась моего лица. Осторожно, как будто проверяла, настоящий ли я, провела пальцами по скуле, по старому шраму над бровью, памятью о драке, которую я не помнил.

— Больно было?

— Нисколько.

Лампочка на кухне мигнула и погасла окончательно. Очень вовремя.

В темноте Бруклин за окном казался еще тише. Где-то далеко пел одинокий саксофон. Немного фальшиво и гнусавым голосом чернокожего исполнителя. Но слова нам больше были не нужны.

Я наклонился. Она не отступила.

Поцелуй получился неловким, с моей стороны. Я целовал чужими губами женщину, которая ждала другого человека, и это несоответствие я чувствовал физически, как будто носил одежду не своего размера.

А она закрыла глаза. И я тоже закрыл. И через секунду мне стало плевать на размер. А в звуках из окна послышалось что-то родное, петербургское.

Затем ее руки оказались у меня на плечах, и требовательно меня раздели. Я сделал то же самое. Халат в цветочек остался на спинке стула. А психолог во мне, стараясь не растерять остатки профессионализма, разглядывал то, что было под халатом. В полосе лунного света, которая на этот раз очень удачно легла между нами.

Потом она взяла меня за руку и отвела в комнату. Томный вечер продолжился чудесной ночью.

Можно ли сказать, что я был счастлив?

Да я даже не анализировал. В кои-то веки я выключил психолога и просто смотрел на нее, а потом в потолок. Без усилия. Без необходимости как-то ко всему этому относиться и что-то решать.

Чудесное чувство.

Анджела что-то пробормотала сквозь сон. Впервые отвернулась от меня к стенке. И я, забыв убрать руку с ее груди, тоже вскоре уснул.

Утро пришло без предупреждения.

Сначала я почуял аромат кофе. Потом услышал звук, от которого поначалу едва не подпрыгнул на месте. Выстрел? Удар битой о чью-то голову?

Но нет. Это было всего лишь шипение сковородки, позвякивание посуды, чьи-то размеренные шаги по деревянному полу. И в этой какофонии звуков было что-то очень притягательное. Ведь в последнее время я ночевал в квартире Винсента, тесной, пропахшей старыми носками и чужой биографией. Там по утрам пахло не кофе. Там вообще ничем хорошим не пахло.

Полежав еще пару минут, я отправился на кухню.

Анджела стояла у плиты в том же халате в цветочек, только теперь застегнутом на все пуговицы и с аккуратно собранными в хвост волосами. Официантка снова была при исполнении. Она обернулась и посмотрела на меня с тем выражением, которое мысленно я обозначил как «ну и что это было?»

— Садись, — сказала она. — Яичница почти готова.

Я сел.

Анджела поставила передо мной тарелку. Яичница была простой, два яйца, немного лука, чуть подгоревшая по краям. Именно такой, какую делают люди, готовящие не ради удовольствия, а потому что просто надо есть.

Я ел. А она сидела напротив и все это время смотрела на меня. Как будто повторяла снова и снова: а ты странный, Винни…

А когда я закончил, сказала без какого-либо особого приятия, которое мог бы ожидать мужчина после прошедшей ночи:

— Тебе нужно уходить.

— Хмм. Конечно. А тебе что-нибудь нужно? — решил спросить я напоследок.

— Ничего, — ответила она.

Женщины иногда говорят «ничего», имея в виду что-то очень конкретное. Я это знал из прошлой жизни. Но лишний раз переспрашивать не стал. В голове уже были долги и разные другие проблемы.

— Спасибо за кофе, — бросил я уже в дверях.

— Он был отвратительный, — был ответ.

Ох, уж эти женщины…

Но мне нужно было работать. Чтобы погасить долг перед Пистолоцци. И иметь возможность… иметь этих самых женщин. А не скурвиться где-нибудь на итальянском кладбище Нью-Йорка. В лучшем случае. В худшем — в обычной придорожной канаве, или в обычном бетоне на какой-нибудь неприметной стройке. Уж что-то, а хоронить мафия умеет.

От мыслей о женщинах Винсента Ла Руссо я перешел к мыслям о долге. Но и там тоже была женщина. Некая Луиза «Цыганка» Мартинелли. Почему Цыганка? И почему с итальянской фамилией Мартинелли? Это мне предстояло выяснить.

Но, разумеется, подробности ее биографии меня интересовали постольку-поскольку. Главное — она была должна Пистолоцци! Судя по записям из записной книжки Тони — 4200 баксов, со сроком возврата в неделю. Неделя. Когда ты кому-нибудь должен, и у тебя остается всего неделя — это плохо. Но когда тебе должен кто-то другой, и у него впереди еще целая неделя, а тебе до зарезу нужны деньги — это… тоже плохо!

В любом случае я отправился по указанному адресу, чтобы оценить степень драматизма ситуации на месте.

Снова Бронкс. Гранд‑авеню встретила шумом и суетой. Впрочем, как я уже понял, она не сильно отличалась и от прочих нью-йоркских улиц, заселенных в основном итальянцами и прочими понаехавшими. Многоэтажные дома, узкие тротуары, вывески на нескольких языках. Квартира 3B находилась на третьем этаже старого здания с облезлой штукатуркой и скрипучими ступенями.

Я поднялся, постучал, потом сделал это сильнее. Ведь я должен был не просить, а требовать, я же гангстер в конце-то концов! После чего за дверью, наконец, послышались чьи-то шаги. Дверь лишь немного приоткрылась, она была на цепочке. А в щели показалось незнакомое женское лицо.

Совсем не цыганка.

Блондинка с аккуратно уложенными локонами, в шелковом халате цвета лаванды. Акцент — даже не итальянский. Что‑то южное… Одесса? Кишинев? Что-то такое.

— Вы кто? — спросила женщина настороженно.

— Винсент Ла Руссо, — я красиво склонил голову, для прежнего итальянского дуболома это был верх такта и деликатности.

— От Пистолоцци⁈ — воскликнула она тут же.

И едва не захлопнула передо мной дверь.

Но я был настойчив. И поспешил поставить куда нужно ногу.

— Нет, я не от семьи Пистолоцци. Вернее, я очень уважаю дона и мы с ним выросли вместе… Но в данный момент я не представляю семью. Я — друг. И пришел вам помочь.

«Цыганка» замерла. Глаза расширились. Из них едва не брызнули слезы.

Ну вот… Прямо как на психотерапевтических сеансах в Питере.

А мне приходилось лавировать. Впрямую же я не мог взять с нее деньги. В конце концов, 4200 у.е. она была должна не мне, а моей банде. И не прямо сейчас, а через неделю. Нужно было что-то придумать. Или… Позволить говорить ей!

— Вы хотели меня о чем-то предупредить? — предположила она.

— Ну, разумеется! — согласился я.

— О чем?

— Мне кажется, для этого я должен пройти внутрь.

Своему голосу я попытался придать немного эмоциональный и несколько бархатистый оттенок. Женщины такое любят. «Цыганка» не стала исключением. И пустила меня внутрь.

— Предупредить о чем? — повторила она, когда мы уселись, обложившись мягкими подушками в ее гостиной. И я успел немного осмотреться по сторонам, пока она готовила кофе.

Внутри все было очень скромно. Как будто… человек скрывал свое истинное богатство. А если вспомнить приписку в записной книжке Тони «держит ПОДПОЛЬНЫЙ игорный дом и боится рейдов», все вставало на свои места.

— О том, что срок подходит. Неделя. А вы не готовы, — улыбаясь, отметил я, попивая чай.

— Кто вам это сказал⁈ — она нервно облизнула губы.

— Я же сказал, в данный момент я работаю не на, но… с Пистолоцци, — пояснил я терпеливо, продолжая улыбаться. — Но важно только то, что я знаю о вашей проблеме. И хочу вам помочь.

Она помолчала.

— У меня впереди еще ЦЕЛАЯ неделя, — наконец, выдавила из себя.

— Это правда, — согласился я.

А мысленно чуть не сломал себе голову, думая, какой тактики придерживаться дальше.

— Однако я знаю не только про сумму и про срок возврата долга, но и про другие вещи, — прозрачно намекнул я.

А женщина чуть не опрокинула чайник с чаем:

— Какие вещи⁈

Я испытал эффект дежавю.

Похожим образом вела себя одна петербурженка на моем приеме месяца три назад. Так, с ней я себя вел так…

— Луиза… Разумеется, у каждого есть свои скелеты в шкафу, и у вас, и у меня, — тут я точно не соврал! — однако ваши секреты могут представлять определенный интерес не только для нас с вами и даже не только для Пистолоцци, но и для других самых разных заинтересованных персон…

— Вы на что это намекаете⁈

Я вздохнул. Неужели самой нельзя догадаться?

— Ну, хотя бы на подпольный игорный дом, который прячется за этим скромным фасадом. Ладно, если о нем знал бы только я. Но если полиция узнает…

— Они не узнают! — Луиза вскочила. — Я все продумала!

— Продумали, — кивнул я. — Но вы же понимаете: рано или поздно кто‑то проговорится. Или кто‑то решит на вас нажиться. Или… — я сделал театральную паузу. — … семья Пистолоцци решит, что вы слишком проблемная клиентка. И передаст ваш долг кому‑то еще. Кому‑то менее… деликатному.

Она снова села. Руки дрожали. По щекам текли слезы.

Ну нет… Один в один с той, что в Петербурге. В прошлый раз я дал ей выговориться.

— Не плачьте, — рука итальянского гангстера протянула «цыганке» салфетку. А психолог в его теле добавил: — Выговоритесь. И сразу станет легче.

Собеседница посмотрела на меня с каким-то прищуром. Обычные бандосы так не разговаривают. Но, видимо, почувствовала ко мне какую-то человеческую симпатию, и началось…

— Мой муж… — начала она. — Он все проиграл. Все-все, понимаете⁈ Наше совместно нажитое состояние, дом, даже машину. А я… я должна была что‑то делать. И я открыла этот клуб. А теперь… теперь я в долгу у Пистолоцци, и они… они…

Она закрыла лицо руками.

А я даже приобнял ее.

Работает. Пусть говорит дальше. Пусть сама подскажет решение.

И хотя я провел у «Цыганки» значительно больше времени, чем расчитывал, за счет эмоциональной связи нам удалось договориться о следующем:

4200 баксов — это долг именно перед Пистолоцци. И вернет она его на неделю раньше. С моей помощью. Но не потому, что я был с ней груб или чего-то требовал. А по доброте душевной. Чтобы показать, что она ответственная плательщица и всегда рада своим итальянским друзьям. А поскольку боссы Пистолоцци слишком заняты, чтобы заниматься решением проблем одной отдельно взятой Луизы Мартинелли, эту функцию поддержки и защиты отныне и впредь беру на себя я…

— И никто не узнает о вашем клубе. И о ваших долгах. Все только между нами. Мы же друзья! — резюмировал я.

Напоследок Луиза попыталась «соскочить», сказав совсем уж неуместное:

— Да, но мне нужно посоветоваться с мужем…

После чего я положил свою руку на ее руку.

— А по доходам подпольного клуба с мужем тоже советуетесь?

Она покраснела.

— Давайте лучше без него, — предложил я.

А она подалась вперед и чуть не обняла меня от радости за «решение всех своих проблем».

Тут уже я немного смутился. Внутренне. С женщинами глаз да глаз.

Поспешил встать. И откланяться.

Ну, как минимум, пройти к выходу. С честно заработанными 1,5 штуками баксов. Сверху ее долга перед Пистолоцци. За «все хорошее», что я сделал этой женщине.

Несмотря на томный бронкский вечер, хотелось побыстрее покинуть этот дом. И купить уже шаурмы на улице, или что там у них продается в этот час?..

Однако Мартинелли не спешила меня отпускать.

— Постойте!

— Что?

— Я могу вам погадать.

Я замер.

— Это недолго!

Цыганка…

Так вот почему ее так прозвали.

— Да. Я это умею.

Выяснилось, что белокурая ведьма действительно родом из Кишинева. Мартинелли лишь по мужу. По рождению не Луиза, а просто Лиза. При этом гадает, как истинная цыганка.

Я колебался. Это было очень неожиданно. И где-то даже опасно. Но с другой стороны… любопытство взяло верх. Что она может нагадать русскому психологу в теле итальянского мафиози⁈

— Хорошо, — согласился я. — Погадайте.

Луиза достала колоду карт. Мастерски разложила их веером.

— Дайте руку!

Я протянул ладонь. Ее пальцы снова коснулись моей кожи, только в этот раз хозяином положения был не я, а она!

Дальше она начала раскладывать карты и бормотать что‑то на непонятном языке. А потом замерла, уставившись на одну из карт.

— Странно, — прошептала она.

— Что странно? — я напрягся.

— Вы… вы не тот, за кого себя выдаете.

Вот тебе бабушка и Юрьев день…

— В смысле? — я все еще старался сохранять спокойствие.

— Ваша душа… она не здесь. Она где‑то далеко. В другом времени. В другой жизни.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Даже не холодок. Мороз по коже! Она что-то знает⁈

— Что вы видите? — голос Винсента чуть дрогнул.

— Мужчина. Нездешний. Он живет не в этом городе. У него… работа… много работы. Но он не здесь.

Черт, она была совершенно права! В Питере, работая семейным психологом, я зашивался от этой самой работы…

— Дальше! — потребовал я.

— Когда-нибудь вы вернетесь. Не скоро. Но вернетесь, — пояснила гадалка.

А я чуть не задохнулся слюной:

— Когда?

— Не знаю. Карты не говорят всего. Но и не врут.

— Понятно…

На том и расстались.

Я встал. И, немного пошатываясь, побрел к выходу.

— Спасибо… За деньги. И за… за гадание.

Она улыбнулась:

— Берегите себя, Винсент. И помните: иногда судьба дает второй шанс. Но не всегда третий.

— Да-да, конечно…

Я вышел на улицу, не чувствуя под собой ног. Слова ведьмы из Кишинева все еще крутились в моей голове. Бронкс шумел вокруг по-прежнему, но я его почти не слышал.

Еще одна часть долга перед Пистолоцци была фактически погашена. Но впереди меня явно ждали какие-то новые испытания.

Кстати, откуда у меня столько свободного времени? Я так и буду предоставлен сам себе? Чтобы заниматься только погашением собственного долга? Или у меня есть какая-то работа на тех же самых Пистолоцци? Давненько от них не поступало никаких заданий. А я как-то даже и не задумывался об этом.