Бар «У Тони» в три часа дня выглядел как человек, который проснулся, но еще не решил, стоит ли жить дальше. Половина стульев перевернута на столы, то ли уборка, то ли траур по вчерашнему вечеру. За стойкой копошился незнакомый бармен, замещавший того, предыдущего, который, видимо, тоже кому-то задолжал и теперь протирал стаканы в каком-нибудь другом измерении.

Тони сидел в своем углу, за столиком у стены, и ел спагетти. Золотые зубы при каждом жевательном движении поблескивали, как маленькие маяки, предупреждающие неосторожных моряков о рифах. Передо мной стояла деликатная задача: вернуть человеку деньги и объяснить, почему я их не потратил.

В мире, где я вырос, это называлось «нестандартная обратная связь клиенту». В мире, где я теперь жил, это могло называться «последняя ошибка».

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения. Достал из внутреннего кармана куртки увесистый конверт и положил на стол. Рядом с тарелкой спагетти.

Тони перестал жевать и уставился на конверт, потом на меня, потом снова на конверт.

— Это что? — спросил он с набитым ртом.

— Деньги, — ответил я. — Те, что ты дал на покупку склада. Минус аренда за первый месяц.

— Минус что?..

— Аренда, — повторил я. — Склад не продается. Хромой Джек не продал и не продаст. Но он сдает часть ангара. На твоих условиях. Рукопожатие и честное слово.

Только не со мной, а с тобой лично.

Тони медленно положил вилку. Вытер рот салфеткой. Откинулся на стуле и посмотрел на меня так, как кот смотрит на мышь, которая вместо того, чтобы бежать, начинает читать лекцию по биоэтике.

— Ты что несешь, Ла Руссо?

— Несу тебе деньги обратно. Тридцать девять с чем-то тысяч. Можешь пересчитать.

— Я задал тебе купить склад. Ку-пить. Два слога. Даже ты должен был запомнить.

— Зачем покупать, если можно арендовать?

Лицо Тони начало наливаться краской, которая по шкале итальянского темперамента располагалась где-то между «недоволен» и «сейчас кого-нибудь убью».

Золотые зубы сверкнули, но на этот раз без улыбки.

— Потому что, — Тони понизил голос и наклонился вперед, — арендатора можно выкинуть. Арендатор никто. А хозяин это хозяин. Разница, Винни, как между мужем и любовником.

— Любовника не делят при разводе, — заметил я.

Тони замолчал. Открыл рот, закрыл рот. Я видел, как за золотой оградой его зубов перемалывается не пища, а мои слова. Медленно. С хрустом.

— Объясни, — потребовал он наконец.

— Если ты покупаешь склад за сорок тысяч наличными, без документов, без нотариуса, то по закону он все равно не твой. Бумаги остаются на имя Джека. Если завтра полиция, или ФБР, или кто угодно заинтересуется складом, нитка ведет к ирландцу, не к тебе. Ты вложил сорок штук и получил ноль гарантий.

Тони нахмурился. Я продолжил:

— При аренде ты не вложил ничего. Точнее, вложил тысячу в месяц, копейки по твоим меркам. Пользуешься складом на тех же условиях. Хранишь что хочешь. Но если что-то пойдет не так, ты тут ни при чем. Ирландец владеет складом, ирландец отвечает. А ты просто проходил мимо.

Тони долго молчал. Забрал конверт, не пересчитывая. Сунул за пазуху. Потом снова взялся за вилку и накрутил спагетти с такой яростью, будто те были лично виноваты в усложнении его бизнес-модели.

— Допустим, — процедил он сквозь пасту, — допустим, в твоих словах есть смысл. Хотя мне это до сих пор не нравится.

— Тебе не нравится, что я сэкономил тебе тридцать девять тысяч?

— Мне не нравится, что ты стал слишком умный! — Тони ткнул вилкой в мою сторону. С зубцов свисала макаронина, и все это выглядело бы комично, если бы не глаза собеседника, в них не было ни капли юмора. — Раньше ты был тупой, но надежный. Как молоток. Дал задание, стукнул. А теперь ты стал как… как…

— Отвертка? — предположил я.

— Как адвокат, — Тони выплюнул это слово так, будто оно было хуже ругательства. — А я не люблю адвокатов, Винни. Запомни.

Я промолчал. Молчание — великая штука. Иногда оно стоит дороже самой блестящей реплики. Эту истину я усвоил еще на Петроградской стороне, когда работал с парой, где муж зарабатывал втрое больше жены и не упускал случая об этом напомнить. Лучшей моей терапевтической интервенцией за весь курс было тридцатисекундное молчание после очередной его тирады. Жена тогда расплакалась, муж испугался, и процесс пошел.

Тони доел спагетти. Вытер рот. Достал из кармана пачку купюр, отсчитал, бросил на стол.

— Четырнадцать, — сказал он. — Как договаривались.

Я посмотрел на стопку.

— А премия за смекалку? — спросил я ровным голосом. — Ты же сам говорил: если проявлю находчивость…

— Я говорил? — Тони выпучил глаза. — Я такого не говорил!

— Говорил. Не этими словами, но смысл был именно такой.

— Винни, ты обнаглел.

— Я сэкономил тебе тридцать девять тысяч и решил проблему со складом без единого выстрела, без полиции и без «скорой». Без трупов. Без шума. Хромой Джек доволен, ты доволен, Пистолоцци получили доступ к складу. Все счастливы, кроме меня. Потому что мне еще сорок девять тысяч возвращать.

Тони смотрел на меня. Золотые зубы не блестели, он сжал рот так плотно, что даже свет не проникал.

— Тысячу, — наконец выдавил он. — Сверху. И это последний раз, когда ты торгуешься со мной, Ла Руссо. Я тебе не блошиный рынок.

Он швырнул на стол еще несколько купюр и встал, вытирая руки о штаны.

— И еще, — Тони повернулся ко мне уже от двери. — Если Джек кинет меня с этой арендой, я кину тебя. С крыши. Ясно?

— Яснее некуда, — согласился я.

Тони ушел. Бармен тут же начал судорожно протирать стойку, делая вид, что не слышал ни слова. Обычная реакция обычного человека в необычных обстоятельствах. Защитный механизм. Диссоциация. Я бы написал об этом статью, если бы все еще был психологом и если бы статьи печатались не на пишущих машинках.

Я собрал деньги со стола. Пятнадцать тысяч. Четырнадцать от Тони плюс тысяча премии. Плюс пять тысяч, обещанных Хромым Джеком. Итого двадцать.

Из этих двадцати мне нужно отдать Толстяку максимум, чтобы скостить долг. Но и на жизнь нужно что-то оставить. Жизнь в Нью-Йорке семьдесят восьмого года стоила дешевле, чем в Петербурге двадцать шестого, но все равно дороже, чем мне хотелось бы.

Подведем итоги. Из начальных пятидесяти тысяч долга я вернул почти тысячу за Фортуну. Осталось сорок девять. Если отдам Толстяку пятнадцать прямо сейчас, останется тридцать четыре. Если Джек не подведет с пятеркой, то двадцать девять. Плюс-минус.

Прогресс? Безусловно. Было пятьдесят, стало двадцать девять. Почти половина. За неделю.

Но мне от этих цифр легче не становилось. Потому что вторая половина всегда тяжелее первой. Это как диета: первые пять килограммов уходят сами, а последние пять как будто приклеены к тебе суперклеем и молитвами бабушки, которая считает, что ты и так слишком худой.

Я сунул деньги в карман, допил остывший кофе и вышел на улицу.

Найти Хромого Джека оказалось несложно. Гораздо сложнее оказалось найти его деньги.

Ирландец сидел в своей каморке на складе, в той самой комнатке сторожа, где мы заключали сделку. На столе перед ним стояла бутылка дешевого виски, наполовину пустая, и пепельница, полная до краев. Джек курил, подперев подбородок ладонью, и выглядел так, будто его только что уволили с должности, на которую он никогда не нанимался.

— Винни, — он поднял глаза и тут же отвел. Плохой знак. В психологии это называется «избегающий контакт». Человек, который собирается выполнить обещание, смотрит прямо. Человек, который собирается его нарушить, ищет глазами что угодно, стену, потолок, мушку на стекле, лишь бы не встречаться взглядом с тем, кому должен.

— Джеки, — я сел напротив. — Как дела?

— Дела… — он затянулся. Выдохнул. — Дела так себе, Винни. Я тут подумал…

Вот оно. «Я тут подумал». Универсальная преамбула к плохим новостям. В моей практике после этих слов обычно следовало: «…и решил, что мне нужна пауза в отношениях» или «…и понял, что двадцать лет брака были ошибкой». Здесь, подозреваю, последует нечто в духе «…и решил, что пять тысяч это слишком много за мою собственную благодарность».

— Сейчас у меня нет всей суммы, — Джек виновато развел руками. — Через неделю. Максимум десять дней. У меня контракт на хранение с одними ребятами из Квинса. Как только они заплатят…

Я слушал и наблюдал. Профессиональная привычка, от которой невозможно избавиться, как от акцента или мании грызть ручку на совещаниях. Руки Джека лежали на столе ладонями вниз, закрытая поза, защита. Пальцы подрагивали.

Голос чуть выше обычного, повышенная тревожность. Зрачки расширены, хотя в комнате достаточно светло, работает адреналин.

Ирландец боялся. Не меня конкретно, а ситуации в целом. Он привык к понятному миру, где итальянцы приходят, бьют по морде, забирают деньги и уходят. А тут пришел итальянец, который разговаривает вежливо и предлагает взаимовыгодные схемы. Это пугало Джека больше, чем кулаки. Потому что кулаки понятны, а ум нет.

Передо мной стоял выбор. Три варианта, как на экзамене по клинической психологии.

Вариант «А»: применить силу. Схватить ирландца за шиворот, тряхнуть, пригрозить. Тело Винсента было к этому готово, руки уже начали сжиматься сами собой, рефлекторно, как у собаки Павлова при звонке.

Но это был путь прежнего Винни. Тупой, прямолинейный, эффективный в моменте и катастрофический в перспективе. Сегодня ты бьешь человека, завтра он бежит к своим ирландским друзьям, те бегут к своим, и через неделю у тебя не сделка, а война.

Вариант «Б»: отпустить. Сказать «ладно, Джеки, через неделю так через неделю», пожать руку и уйти. Благородно. Интеллигентно.

И смертельно опасно. Потому что в этом мире доброта — синоним слабости. Если Джек решит, что Винни Ла Руссо стал мягким, он не заплатит ни через неделю, ни через год, ни через жизнь. И расскажет об этом всем своим знакомым.

Оставался вариант «В». Мой любимый. Тот, которого не было в учебнике.

— Джеки, — сказал я спокойно, — я тебя понимаю. Правда. Деньги штука капризная, сегодня есть, завтра нет. Я и сам не раз оказывался в такой ситуации.

Ирландец поднял на меня глаза. Удивленные. Он ждал другого.

— Но тут такое дело, — продолжил я, не повышая голоса. — Эти пять тысяч… они не совсем мне. Они, как бы это сказать… они идут в счет моего долга. А у меня долг перед «семьей». Ты понимаешь, какой семьей.

Пауза. Я дал ей повиснуть, как тяжелому занавесу. Джек понял. Я видел, что понял, по тому, как побелели его пальцы, вцепившиеся в край стола.

— Ты же умный человек, Джеки. Ты же понимаешь, что одно дело задолжать Винни Ла Руссо. Винни — парень простой, Винни подождет. Но когда Винни передает эти деньги дальше по цепочке, и цепочка обрывается… — я развел руками, — это уже не моя проблема. Это проблема того, кто оборвал цепочку.

Я не угрожал. Ни одного грубого слова. Ни одного намека на насилие. Чистая логика, упакованная в мягкий тон дружеской беседы. Так я разговаривал с клиентами, которые приходили ко мне с жалобами на партнера, а уходили с пониманием, что проблема в них самих. Только здесь вместо «ваш муж вас любит, просто не умеет это показать» звучало «семья Пистолоцци тебя не тронет, если ты не дашь повода».

Хромой Джек сидел, вцепившись в край стола, и переваривал услышанное. Я чуть ли не явно видел, как работает его мозг, медленно, основательно, по-ирландски. Итальянцы думают быстро, но поверхностно. Ирландцы медленно, но глубоко.

По крайней мере, так мне казалось после нескольких недель жизни среди тех и других.

— Ты хочешь сказать, — Джек облизнул пересохшие губы, — что если я не заплачу тебе… то это узнают… они?

— Я ничего не хочу сказать, — я поднял ладони в примирительном жесте. — Я просто объясняю, как устроен мир. Деньги текут вверх по лестнице, Джеки. И если на одной из ступенек образуется дыра, тот, кто стоит наверху, смотрит вниз и спрашивает: кто виноват? И ответ ему обычно не нравится.

Молчание. Сторож за мутным стеклом двери уже не просто нервничал, он, кажется, начал молиться. Или ругаться. На таком расстоянии разница между молитвой и бранью чисто косметическая.

— Подожди тут, — Джек тяжело поднялся, опираясь на палку.

Хромота у него была настоящая, не прозвище ради красного словца. Левая нога сгибалась в колене под неправильным углом, след то ли автомобильной аварии, то ли неудачной встречи с кем-то, кому он тоже вовремя не заплатил.

Он вышел через заднюю дверь. Я слышал, как скрипят его шаги по бетонному полу склада, потом звук открываемого металлического ящика, потом наступила тишина, которая длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы в последний раз подумать «может, не отдавать?» и принять единственно верное решение.

Джек вернулся с конвертом. Бросил его на стол. Конверт был тонкий, пять тысяч в купюрах по сто не занимают много места.

— Здесь все, — сказал он. — Пересчитай.

— Не буду, — я убрал конверт, не открывая. — Я тебе доверяю, Джеки.

Ирландец посмотрел на меня так, как смотрят на фокусника, который только что распилил женщину пополам и собрал обратно: с восхищением и подозрением одновременно.

— Ты странный, Ла Руссо, — сказал он.

Я встал.

— Приятно было побеседовать, Джеки. Тони свяжется с тобой насчет деталей аренды. Жди звонка.

И вышел, не оглядываясь. Потому что оглядываться значит сомневаться, а я не мог себе этого позволить. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

На улице вечерний Бронкс шумел, как испорченный телевизор: машины, крики, откуда-то из открытого окна неслось диско, Донна Саммер жаловалась на горячую любовь, и нью-йоркская весна семьдесят восьмого года, пахнущая выхлопными газами, жареным луком и чьими-то несбывшимися надеждами, обдавала лицо теплым ветром.

Двадцать тысяч. Пятнадцать от Тони, пять от Джека. Минус то, что нужно на жизнь… Долг сократился примерно до двадцати девяти-тридцати тысяч. За неделю. Неплохо. Для бывшего психолога, который еще десять дней назад не мог отличить «Монте-Кристо» от «Монте-Карло» и знал об итальянской мафии только из кино, которое еще не снято.

Но радости не было. Была усталость. Такая, которая приходит не от физического напряжения, а от постоянного балансирования на грани.

Когда каждое слово как шаг по минному полю. Когда каждый взгляд собеседника нужно прочитать, расшифровать, правильно на него ответить. Когда ты одновременно играешь три роли: Винсента для окружающих, Геннадия для себя и кого-то третьего, кем ты постепенно становишься, для всех остальных.

Я сел в автобус, желтое такси слишком дорого, а экономить теперь приходилось на всем. И поехал домой, в свою убогую квартирку в Маленькой Италии. По дороге считал. Не деньги, а дни.

Из трех месяцев прошло два с лишним. Осталось чуть больше пары недель. Тридцать тысяч за пару недель — это две штуки долларов в день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества, как сказал бы Толстяк.

Прогресс есть. Но конца не видно.

Вечером Джорджи заявился без приглашения. Впрочем, он всегда заявлялся без приглашения. Понятие «личное пространство» в его лексиконе отсутствовало так же надежно, как понятие «диета» или «чувство такта».

— Пиво есть? — спросил он с порога, уже снимая ботинки и одновременно заглядывая в холодильник, потому что вопрос был риторическим.

— В холодильнике, — ответил я, хотя он уже держал бутылку в руке.

Джорджи плюхнулся на мой продавленный диван, который под его коренастым телом жалобно крякнул, открыл пиво о край журнального столика. Варварство, от которого Геннадий внутри меня каждый раз вздрагивал. И сделал первый глоток с таким наслаждением, будто не пил трое суток.

— Как дела с Тони? — спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Нормально. Деньги вернул, расплатился.

— И сколько ты получил?

— Пятнадцать, — ответил я.

Занижать не было смысла. Джорджи все равно узнает. В Маленькой Италии секреты жили столько же, сколько мороженое на июльском тротуаре.

— Пятнадцать⁈ — Джорджи аж привстал. — Пятнадцать штук⁈ За то, что не купил склад⁈

— За то, что решил проблему.

— Мадонна… — напарник откинулся обратно, глядя в потолок. — А мне дают сто баксов за то, что я торчу возле букмекера с пушкой. Сто баксов! Жизнью рискую, а получаю как уборщик в «Макдоналдсе»!

Я промолчал. В истории с «Макдоналдсом» была ирония, которую Джорджи не мог оценить. В семидесятых «Макдоналдс» только-только появился в Нью-Йорке, и открытие первого ресторана стало событием. Но мне, выходцу из Петербурга двухтысячных, это заведение было знакомо уже совсем с другой стороны. И уже даже под другим названием. Впрочем, все это не имело значения.

Джорджи пил пиво и разглагольствовал, о ценах, о бабах, о том, что «Янкиз» в этом сезоне играют как слепые котята, о том, что его двоюродный брат открыл пиццерию в Квинсе и зарабатывает больше, чем они оба вместе взятые, о том, что…

Я слушал вполуха. За время, проведенное в теле Винсента, я привык к Джорджи, как привыкают к шуму кондиционера или гудению холодильника. Это был фоновый звук моей новой жизни. Постоянный, чуть раздражающий и, как ни странно, успокаивающий. Когда Джорджи болтал, мир был в порядке. Настораживаться стоило, когда он замолкал.

Джорджи замолчал.

Я поднял глаза. Напарник сидел, уставившись на меня, и в его карих, обычно бегающих глазах застыло выражение, которого я там раньше не видел. Не хитрость, не раздражение, не привычная смесь ворчливости и добродушия. Что-то другое. Что-то, от чего у психолога Рябова сработал бы внутренний сигнал тревоги.

— Слушай, Винни, — сказал Джорджи медленно, будто подбирая слова, что для него было столь же нетипично, как для кошки — ходить на задних лапах. — А ты точно тот же Винни?

Мир остановился.

Нет, он не остановился. Это я замер. Внутри. Снаружи я продолжал сидеть в том же кресле, в той же позе, с тем же выражением скучающего безразличия на лице. Но внутри Геннадий Иванович Рябов, кандидат психологических наук, замер, как заяц в свете фар.

— Чего? — я изобразил тупое непонимание. Получилось легко: тело Винсента было создано для тупого непонимания, как «Страдивари» был создан для скрипичных концертов.

— Ну, я не знаю… — Джорджи почесал затылок. Шрам над его левой бровью побелел — верный признак напряженной работы мысли. — Просто ты какой-то… не такой стал. Раньше ты был… ну, Винни. Нормальный парень. Мог по морде дать, мог выпить за троих, мог девку за задницу схватить прямо посреди бара. А сейчас…

Он сделал паузу. Я ждал.

— Сейчас ты разговариваешь как… — Джорджи пощелкал пальцами, подбирая сравнение, — как тот мужик из телевизора. Ну, который ведет шоу. Где люди приходят и рассказывают свои проблемы, а он сидит, кивает и говорит умные слова. Как его… не помню.

Фил Донахью. Вот кого он имел в виду. Шоу «Донахью», первое дневное ток-шоу на американском телевидении. Запустилось в шестьдесят седьмом, к семьдесят восьмому уже было безумно популярным. Я знал об этом не из воспоминаний Винсента, а из собственного профессионального интереса: в свое время писал статью об эволюции публичного психологического дискурса.

— Ты сравниваешь меня с ведущим ток-шоу? — я усмехнулся. — Джорджи, ты выпил больше, чем я думал.

— Я серьезно, Винни! — он даже пиво отставил, что было верным признаком того, что дело не шутка. Джорджи и пиво расставались только в двух случаях: когда бутылка пустела и когда он собирался кого-то ударить. Бутылка была полна. — Раньше ты не торговался с Тони. Раньше ты не разводил ирландцев на бабки без единого удара. Раньше ты не садился напротив букмекера и не выносил ему мозг словами. Раньше ты… — он ткнул в меня пальцем, — раньше ты был придурком, Винни. А сейчас ты… не придурок. И вот это меня пугает.

Тишина. За стеной сосед включил телевизор, бубнеж дикторов, обрывки рекламы, приглушенный смех ситкома. На улице проехала машина с громкой музыкой.

Обычные звуки обычного вечера в необычной жизни.

Я оценивал ситуацию. Быстро, как оценивал на сеансах. Джорджи не Анджела, которая заметила перемену на эмоциональном уровне, интуитивно, по-женски. Джорджи не Тони, который почувствовал угрозу своему кошельку и привычному порядку вещей.

Джорджи заметил перемену на поведенческом уровне. Он работал с Винсентом бок о бок, изо дня в день, и его маленький, но цепкий мозг зафиксировал несоответствие: этот Винни не равен тому Винни. Как бухгалтер замечает расхождение в копейку, которое ускользает от директора.

И это было опасно. Потому что Анджелу можно было отвлечь нежностью, Тони результатом, а Джорджи… Джорджи прост. Простые люди либо принимают объяснение, либо нет. Третьего не дано.

— Джорджи, — сказал я, наклонившись вперед и понизив голос, — ты помнишь, как Толстяк сказал, что я иду ко дну?

Напарник кивнул, настороженно.

— Он был прав. Я шел ко дну. А на дне, знаешь что? Там либо утонешь, либо оттолкнешься. Я оттолкнулся. И если для этого мне пришлось включить голову — ну, извини. Кулаки у меня никуда не делись, — я поднял руку и сжал кулак, и рука Винсента сделала это убедительнее любых слов: стокилограммовый кулак с разбитыми костяшками и татуировкой-крестом на запястье. — Но одними кулаками пятьдесят тысяч не вернешь.

Джорджи смотрел на мой кулак. Потом на мое лицо. Потом снова на кулак.

— Мозгоправ… — пробормотал он и усмехнулся. Усмешка была нервная, но в ней проступало что-то похожее на облегчение. Человек получил объяснение, и объяснение его устроило. Не до конца, это я видел по глазам, но достаточно, чтобы тревога отступила на задний план. — Ладно, Винни. Ладно. Может, ты и прав. Может, я просто привык к старому тебе.

— Старый я чуть не довел себя до могилы, — сказал я. — Новый я собирается дожить хотя бы до Рождества.

— До Рождества⁈ — Джорджи засмеялся. — С нашей работой дожить до следующей пятницы — уже достижение!

Он подхватил свою бутылку, допил одним глотком и встал.

— Ладно, Мозгоправ. Пойду я. У меня… — он подмигнул, — деловой ужин.

— Деловой ужин в борделе на Мотт-стрит? — уточнил я.

— Эй! Это деловой ужин с элементами культурной программы! — Джорджи натянул ботинки, хлопнул меня по плечу — ладонь тяжелая, как кувалда, — и направился к двери.

— Джорджи, — окликнул я.

Он обернулся.

— Спасибо.

— За что? — он нахмурился.

— За то, что спросил. А не просто решил.

Напарник помолчал. Потом пожал плечами:

— Мы ж напарники, Винни. Напарники спрашивают. А стреляют — чужие.

Дверь захлопнулась. Его шаги загрохотали по лестнице, удаляясь. Я слышал, как он на ходу начал насвистывать что-то, кажется, ту самую мелодию Донны Саммер, которую ловил из чьего-то окна по дороге сюда. Фальшиво, разумеется. Джорджи все делал фальшиво, кроме одного: он был по-настоящему предан. Вопрос кому.

Я подошел к окну. Не потому что хотел посмотреть на улицу, а потому что в квартире стало душно. Открыл створку.

Вечерний воздух Маленькой Италии влетел в комнату, неся с собой запахи: чеснок из ресторана на первом этаже, бензин, чей-то дорогой одеколон, мусорный бак из переулка. Коктейль, от которого Геннадий месяц назад зажал бы нос, а сейчас это привычный аромат дома. Как же быстро мы привыкаем ко всему. Даже к чужой жизни.

Я собирался закрыть окно, когда увидел Джорджи.

Он вышел из подъезда и пошел по тротуару, знакомой, чуть вразвалку, походкой. Направо, к перекрестку. Там, насколько я помнил, можно было поймать такси до Мотт-стрит. Деловой ужин с элементами культурной программы, ага.

Но Джорджи не стал ловить такси.

Он остановился у телефонной будки на углу.

Телефонные будки в Нью-Йорке семьдесят восьмого были повсюду, металлические, со стеклянными стенками, исцарапанными и разрисованными граффити. Некоторые работали, некоторые нет. Эта, видимо, работала, потому что Джорджи вошел, снял трубку и начал набирать номер.

Я смотрел сверху. Третий этаж, угол обзора неудобный, но достаточный. Джорджи стоял ко мне вполоборота. Я видел, как он прижал трубку к уху, как шевелились его губы. Говорил. Не коротко, не «да-нет-перезвоню». Говорил долго, сосредоточенно, с паузами. Слушал. Снова говорил. Свободной рукой крутил провод, нервная привычка, которую я за ним раньше не замечал. Или замечал, но не придавал значения.

Потом Джорджи оглянулся.

Быстро, по-воровски. Через левое плечо, потом через правое. Как человек, который проверяет, не следят ли за ним. Как человек, который делает что-то, чего делать не должен.

Я инстинктивно отступил от окна, хотя на третьем этаже, в темной комнате, он вряд ли мог меня заметить. Но тело среагировало раньше головы. Тело Винсента, которое десятилетиями жило в мире, где любопытство наказывалось пулей.

Через секунду я снова выглянул. Осторожно, из-за шторы.

Джорджи все еще говорил. Лицо у него было… другое. Не то лицо, которое я привык видеть, ворчливое, комичное, простецкое. Серьезное лицо. Сосредоточенное. Взрослое. Лицо человека, который ведет разговор, от которого что-то зависит. И это «что-то» не пиво и не девки с Мотт-стрит.

Таким Джорджи я еще не видел.

Разговор длился минуты три. Потом Джорджи повесил трубку, постоял еще секунду, глядя куда-то перед собой, и вышел из будки. Поправил воротник. Огляделся еще раз. И пошел, не к такси, не к Мотт-стрит, а в другую сторону. К Малберри-стрит. К «Везувию».

Нет. Не к «Везувию». Он свернул раньше, в переулок, и исчез из вида.

Я закрыл окно.

Сел на диван. Тот самый, который пять минут назад скрипел под Джорджи.

Итак. Подведем итоги.

Анджела заметила, что я изменился. Тони заметил. Теперь Джорджи. Три человека, каждый по-своему, каждый на своем уровне восприятия, пришли к одному и тому же выводу: Винни Ла Руссо стал другим.

Анджелу я отвлек. Тони купил результатом. Джорджи все объяснил.

Но каждый раз лед под ногами становился тоньше. Каждый раз маска сидела чуть менее плотно. И рано или поздно кто-нибудь заглянет под нее.

И увидит не Винсента Ла Руссо, уличного бойца с кулаками размером с грейпфрут, а Геннадия Ивановича Рябова, кандидата наук, который в жизни не ударил ни одного человека, пока не оказался в чужом теле, в чужой стране, в чужом времени.

Но это не главная проблема.

Главной проблемой теперь был телефонный звонок Джорджи. Кому он звонил? О чем говорил? Почему оглядывался? И почему пошел не туда, куда собирался?

Психолог во мне, тот, петербургский, с дипломом и двадцатилетним стажем, выстраивал гипотезы. Может, Джорджи звонил женщине? Тайный роман, ревнивая жена, обычная итальянская мелодрама.

Может, звонил родственнику: больная мать, проблемы с деньгами, просьба о помощи? Десятки безобидных объяснений, каждое из которых прекрасно вписывалось в картину мира.

Но есть еще один вариант. Тот, который психолог Рябов отбросил бы как параноидальный, а Винсент Ла Руссо нет. Потому что в мире Винсента паранойя была не расстройством, а средством выживания.

Джорджи мог звонить кому-то и рассказывать о том, что Винни изменился. Не в форме праздного наблюдения, а в форме доклада. Отчета. Информации, которая кому-то нужна.

Кому? Толстяку? Возможно. Боссам повыше? Тоже возможно. Полиции? ФБР?

Стоп. Слишком много вариантов. Слишком мало данных. Я поймал себя на том, что начинаю думать как параноик, а не как аналитик. Профессиональная ошибка номер один: не путай тревогу с анализом. Тревога видит угрозу везде. А надо видеть факты.

Я решил не подавать виду. Вести себя как обычно. Играть Винсента. Играть еще лучше.

Я лег на диван и уставился в потолок. Потолок был в трещинах, через одну из которых сочилась вода — сосед сверху, видимо, снова забыл закрыть кран. Капля упала мне на лоб. Потом другая. Я не вытер.

Маскировка работает, подумал я. Но трещины уже есть. Анджела. Тони. Джорджи. Три трещины. Пока маленькие. Пока.

И еще одна мысль, последняя перед тем, как усталость накрыла меня, как волна.

Я все успешнее играю Винсента. Я говорю его голосом, хожу его походкой, дерусь его кулаками, торгуюсь с присущим ему напором. Я думаю о долгах, о деньгах, о том, кто кому должен и сколько. Я читаю людей не для того, чтобы им помочь, а для того, чтобы их использовать. Я манипулирую. Я давлю. Я обманываю.

И с каждым днем граница между игрой и реальностью становится все тоньше. Когда я начал? Когда закончу?