Винсент «Винни» Ла Руссо — или попросту Я! — сжимал трубку телефона так, что побелели костяшки пальцев. Джорджи стоял рядом, нервно постукивая ногой по полу телефонной кабинки. А в трубке звучал лишь голос Толстяка. Благодаря ему я выучил множество устойчивых выражений, как из итальянского, так и английского языков.

— Винни, ты совсем рехнулся⁈ — орал мой «капо» в этот раз совсем не бархатным баритоном. — Весь Бронкс гудит, будто там землетрясение стряслось! Дети плачут, женщины орут, соседи звонят в полицию! Ты что, решил устроить карнавал посреди недели⁈ — это было самое безобидное, что он сказал.

А я лишь слушал: как дурак, как идиот, как нашкодивший нью-йоркский школьник. И одновременно буравил глазами своего напарника. Ты-то где был? Почему я один должен отдуваться? Я на такое вообще не подписывался!

Джорджи в ответ сделал большие глаза и беззвучно прошептал:

— Он нас убьет.

— Я… — я попытался вставить хоть слово, но Толстяк не дал мне шанса.

— Молчать! — рявкнул он. — Ты — идиот, Винни! Я всегда это знал, но сегодня удостоверился в этом окончательно. Если я даже случайно увижу тебя где-то в ближайшие три недели, то закопаю лично! Понял⁈

Я кивнул. Но собеседника на другом конце провода это не устроило.

— Ты понял меня⁈ — заорал он так, что трубка едва не обожгла мне руку.

Видя мое замешательство, напарник вдруг набрался храбрости и быстро прокричал Толстяку:

— Да, мистер Эспозито!

Но в этот момент наш капо, по-видимому, отвлекся. И даже не сообразил, что за меня ответил другой человек. Зато продолжил наседать на Ла Руссо:

— Деньги, которые вы взяли у Фортуны, пусть занесет мне Джорджи.

Я посмотрел на товарища волком. А он лишь развел руками, мол, слово боссов — закон.

— И еще одно, — голос Толстяка стал чуть тише, но от этого еще более угрожающим. — Твой личный долг, Винни. Пятьдесят тысяч. Помнишь?

Я снова хмыкнул что-то маловразумительное.

— Хорошо. Потому что если забудешь, я напомню. И тогда тебе будет не до детских садов и плачущих младенцев. Понял?

Все это время я собирал в голове пазл из знакомых мне английских и итальянских слов. И уже прикидывал, как выступлю с какой-никакой ответной речью. Но в ответ услышал лишь:

— Свободен.

После чего в трубке раздались гудки.

В отличие от меня, Толстяк не играл в мафиози. Он был им. И проверять, насколько его слова расходятся с делом, отчего-то не хотелось.

— Ну чо? — спросил Джорджи, когда я повесил трубку.

А я посмотрел на него так, что если он еще раз задаст какой-нибудь столь же глупый вопрос, я сам его закопаю. В конце концов, он все слышал и даже поучаствовал в диалоге.

— Мы в ж…пе, — констатировал Джорджи. — И на тебе еще долг висит.

Долг. Долг. Как они задрали меня с этим долгом.

— Слушай, а как так вышло, что я работаю на «семью» и при этом ей же должен? — спросил я.

Теперь уже Джорджи посмотрел на меня как на идиота. По-видимому, он знал что-то, чего не знал, а, вернее, не помнил я.

Отрывочные воспоминания Винсента не сильно помогали. Похоже, этот итальянский отморозок был в долгах как в шелках, и вычленить оттуда только один долг пока что не представлялось возможным.

Все же я решил немного спровоцировать собеседника:

— Ладно, я понимаю, долг в пятьдесят штук — для тебя… центы (читай — копейки), у самого куры не клюют, чтобы еще думать о «мелких неприятностях» у лучшего друга…

Джорджи это задело. Он сплюнул нам под ноги:

— За свои грехи каждый расплачивается сам! — Но потом добавил: — Последний раз спасаю…

Это означало, что девятьсот с чем-то «лишних» баксов, отжатых у Фортуны и заработанных на двоих, так и быть, пойдут сейчас мне. Вернее:

— Твоя получка в «семье» идет в счет долга, — пояснил он как маленькому. — Но ее не хватает. Надо больше вкалывать. Или найти бабло где-то на стороне.

— Где-то на стороне? — усмехнулся я. — Ты мне не банк ограбить предлагаешь?

— Дубина, — Джорджи вздохнул, недвусмысленно давая понять, как тяжело ему было работать со мной все эти месяцы, или годы, — такому дуболому, как ты, не доверят обнести даже крупный торговый центр. Ты еще даже не солдат семьи Пистолоцци! А так, соучастник.

Ну, ничего себе! Для меня это была новая информация. В будущем надо будет получше разобраться в мафиозной иерархии.

— Да иди ты! — напутствовал я вслух. — Тебя Толстяк заждался…

На следующий день я сидел за стойкой бара «У Тони», крутя в руках стакан с виски. Бар на 172-й Восточной был почти пустой. Раннее утро, работяги уже разошлись, а вечерняя публика еще не подтянулась. Только несколько итальяшек с похмелья дремали по углам, да бармен протирал стаканы, поглядывая на меня будто даже с сочувствием.

«Пятьдесят тысяч… три недели… пеняй на себя…» — прочитал я в его взгляде.

А, может, это фразы Толстяка продолжали звучать в моей голове, как заевшая старая пластинка.

Психолог Геннадий (внутри меня пока еще оставался он, хотя тело всецело принадлежало Винни) пытался осмыслить ситуацию как можно более хладнокровно. Как делал это сотни раз на консультациях с клиентами в Петербурге. Правда, здесь была не Петроградка, а Бронкс, и не красивый кабинет в доме с лепниной и двухсотлетней историей, а грязный бар в каком-то занюханном подвале. Ну и ставки тоже были выше — не семейное благополучие чужих ячеек общества, а моя собственная жизнь.

Как же меня угораздило оказаться в Бронксе? Зачем и почему я перестал быть Геннадием Ивановичем и стал Винсентом Ла Руссо? И что я сделал не так, раз очутился здесь?

Воспоминания итальянского дуболома начали всплывать хаотично, как фразы поддатого муженька, который клянется уставшей супруге, что вообще не брал в рот.

Вот я, пьяный, ломаю стол. Кажется, даже в этом самом баре.

Вот шепчусь с каким-то ушлым типом в рваном плаще. Его лицо размыто. Но он чем-то недоволен. Беседа заканчивается дракой и порчей мебели, как и в первый раз. Как говорится, сила есть — ума не надо.

Вот прячу пачку зеленых купюр под половицу в своей комнате. Ага! Но нет, потом их там уже нет. Я проверял.

Я делаю глоток «уиски». Вкус горький, как мои мысли. Но эта горечь реальна. Меня в самом деле укокошил неуравновешенный шизоид Ковалев, которого вообще не нужно было принимать в тот день. С самого начала было понятно, что он неадекватен, что находится в пограничном состоянии. Уж кто-то, а психолог Рябов с его-то стажем работы с непростыми клиентами, должен был правильно оценить риски.

А Винсент Ла Руссо? Этот не лучше. Задолжал собственной «семье». Уж не знаю, что конкретно он там натворил, но, судя по всему, успел «наломать немало дров». А я почему-то даже не удивлен. Винни не производит впечатления высокоинтеллектуального и разумного человека. Разве только с моей помощью удастся немного «прокачать персонажа».

Я закрыл глаза. Вспомнил утренний кофе, который когда-то пил по утрам на Петроградке. Я — психолог. Я умею анализировать чужие жизни. Теперь моя задача — понять и по возможности взять под контроль эту.

К стойке подошла официантка — молодая женщина с рыжими волосами, собранными в хвост и зелеными глазами болотного оттенка. Я услышал шаги и открыл уже свои глаза.

Анджела. Так было написано на табличке, закрепленной у нее на груди, для удобства общения с гостями заведения.

Сейчас спросит, нужна ли мне добавка. Пожалуй, я уже достаточно выпил. Лучше расплатиться и уйти. Я ощупал карманы в поисках мелочи.

Впрочем, Анджела ничего не спрашивает. Просто стоит и как-то странно на меня смотрит.

Анджела. Анджела? Мы знакомы? Ясное дело, что должны быть знакомы. Я ж тут не в первый раз, наверное.

Но вот она приподнимает руки и стоит подбоченясь, как будто стыдит меня. За что? Что я мог ей сделать? Одежда неброская — фартук, да серое шерстяное платье. Униформа, а не одежда. Строгая и «функциональная» прическа, чтобы волосы не мешались, колючий взгляд — мне знаком этот тип. Сейчас она перейдет в атаку.

— Что будешь заказывать, Винни? — спросила она тоном, каким дорожные полицейские просят предъявить права нарушителя ПДД. При этом глядя мне прямо в глаза, что не очень-то вежливо.

— Пожалуй, мне хватит, — хрипло ответил я.

А она забрала мой пустой стакан, но не ушла. Ее взгляд продолжил скользить по моему лицу и телу.

Что? Что же нас с тобой связывает, Анджела?

Воспоминания Винсента, как всегда, возникли неожиданно, как мигрень, как головная боль. Вот мы знакомимся на каком-то празднике. А потом уже сидим в церкви. Слава богу, не у алтаря. Кажется, до этого еще не дошло.

Рядом снует моя мать. Мать Винни, разумеется. Вероятно, это она устроила нашу встречу. Обычная история. Все матери одинаковы.

Любил ли ее Винсент? Любит ли Анджела Винсента?

Последнее, что я помню — как возвращаюсь домой с синяком под глазом. А официантка, стоящая сейчас передо мной, дает мне мощную оплеуху и со скандалом уходит из дома, хлопнув дверью…

Я вздохнул. Все же ковыряться в чужих отношениях мне намного привычнее, чем играть роль чужого бойфренда. Я даже не могу толком определить, в моем ли она вкусе. Как будто без меня меня женили. Ну, как Винсента, чья мать вряд ли даже его спрашивала, прежде чем знакомить с Анджелой. Либо «пристроила» дочь подруги, знакомую ему с детства.

— Я знаю тебя с пяти лет, — девушка подтвердила мои догадки. Ее голос дрожал. Как и пальцы на моем стакане. — Ты снова влип.

— Ничего страшного, — прохрипел я, стараясь сымитировать грубоватый тембр итальянского мафиозо. — Так. Мелкие неприятности.

Она нахмурилась:

— А ты стал другим.

— Что? — я попытался изобразить недоумение. — Я… как всегда.

— Нет, — она покачала головой. — Раньше ты бы просто рявкнул: «Отстань, баба!». А сейчас смотришь так… будто видишь меня впервые.

Прокол. Мелькнуло у меня в голове. Нужно спасать ситуацию.

— Говорю же, ничего страшного. Просто день был тяжелый.

— Тяжелый день? — она прищурилась. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Говорю же. Ничего страшного. Просто небольшая стычка.

— С кем⁈

Эта просто так не слезет. Нужно дать ей пищи для ума. Хотя бы немного. По возможности, без подробностей.

— Да ни с кем, — я отвел взгляд. — Просто парни из соседнего района. Решили показать, кто тут главный.

— Расскажи мне все! — потребовала она.

Я хотел бы рассказать. Правда. Но как объяснить, что я — не совсем Винсент? Или даже совсем не он. Что в его теле живет совсем другой человек?

— Я разберусь, — сказал я вместо всего этого.

Не «заткнись, баба!», конечно. Но мой голос прозвучал уже тверже.

— Ну и разбирайся. Без меня! — Анджела резко развернулась и пошла прочь.

Я посмотрел ей вслед. К проблемам с долгами, гиперопекающей матерью и отцом-алкоголиком добавилась тревожная возлюбленная. Покой мне только снился.

А за моей спиной раздалось покашливание. Я обернулся. Напротив стоял какой-то лысый мужик, с широкой улыбкой, обнажившей золотые зубы почти во весь рот.

Воспоминания, ау? Будут подсказки? Связь со «спутником» временно потеряна.

— Слыхал, Винни, у тебя проблемы, — произнес незнакомец без предисловий. — Рэй не шутит.

— Знаю, — я попытался выглядеть максимально уверенно. И повторил ему то же, что сказал недавно Анджеле. — Я разберусь.

Лысый усмехнулся:

— Раньше ты не разбирался. Ты буянил и лез на рожон. А сейчас: «разберусь». Что-то новенькое, Винни.

Я промолчал, сканируя неизвестного. Не проявляет явной агрессии. Очевидно, давно знает Винсента Ла Руссо. Но кто меня тут не знает⁈

— Ты что-то хотел? — спросил я.

— Это ты что-то хотел! — заорал собеседник и тут же себя выдал: — Раз пришел в мой бар и дождался, пока я подниму свою задницу с теплого мягкого дивана.

Понятно. Бар «У Тони». Возможно, это Тони. Но сам ничего говорить не буду. Мало ли что. Пусть говорит лысый с золотыми зубами. Если хочет.

— Я уже хотел уходить, — процедил я. — Виски был вкусным.

— То еще пойло! — заржал Тони. — Но я не об этом.

Он вдруг запрыгнул на край стойки и уселся на ней прямо передо мной. Причем, сделал это с такой легкостью, будто ребенок съехал в подъезде по перилам.

— Толстяк на тебя зол. Долг висит. Из пятидесяти тысяч осталось вернуть сорок девять с половиной… Пол-штуки баксов ты заработал на Фортуне, — сообщил ловкач.

Неплохо. Они тут все главным образом счетоводы, я посмотрю.

— И?

— У меня есть предложение, — от громкого смеха Тони перешел на доверительный шепот. — Есть дело. Небольшое, но прибыльное. Если справишься — получишь девять штук. Сразу.

— Девять тысяч? Это же…

— Считай, двадцать процентов долга.

Сорок девять с копейками минус девять — останется примерно сорок тысяч долларов. Мысленно подсчитал я и решил немного поторговаться:

— Десять тысяч.

Собеседник вздохнул:

— Ладно.

— А что за дело? — спросил я.

— Нужно убедить одного человечка продать склад. Он упирается. Но ты… — Тони окинул меня взглядом, — можешь убедить его.

Интересно, что он имеет в виду под «убедить»? Отрезать владельцу склада несколько пальцев, как вероятно поступал раньше костолом Винни Ла Руссо? Или заболтать и перехитрить, как делают более адекватные люди.

— А что за склад? Сколько он стоит? Нужны подробности.

— Старый склад на окраине Бронкса. Ничего особенного, но там можно устроить склад оружия. Или наркотиков. Или краденого. Купишь его за сорок штук. Твои десять сверху. Итого с меня пятьдесят.

Я внутренне содрогнулся. Прямо то, о чем я мечтал. Получить грязные деньги и купить на них склад с оружием, запрещенными веществами или ворованными вещами.

— Отличный план.

— А ты думал, я дам тебе денег просто так? — подмигнул Тони. — Нет, Винни, сначала ты отожмешь склад у этой ирландской крысы. У Хромого Джека.

Еще и ирландцев приплели. Хромых.

— Ну что? — Тони протянул руку. — По рукам?

Нет. Это было бы слишком просто. В поведении лысого я прочитал определенную долю недостаточного уважения что ли. Наверное, он разговаривал с прежним Винсентом, безмозглым отморозком, выполнявшим грязную работу в банде Пистолоцци. В лучшем случае, он обращался с ним как с большим ребенком.

Но я уже был не таким. И почувствовав силу, решил пойти в наступление. Притом, что моим оружием сейчас был только… блеф.

— На ирландцев мы не договаривались.

— Чего? — опешил золотозубый и перестал улыбаться.

— Говорю, на ирландцев мы не договаривались, — повторил я.

— И чего ты хочешь? — собеседник посмотрел на меня с тревогой.

— На ирландцев… особая такса.

— Сколько? — недовольно пробурчал он.

— Пятнадцать. Красивое число.

А ведь я не такой простак, каким мог показаться в начале!

— Гмм… Ну будь по-твоему, — в словах собеседника читалось удивление, граничащее с… уважением к прежнему дуболому, который едва умел считать. — Но только… четырнадцать с половиной. Несколько сотен ты уже заработал на букмекере.

— Можно было бы еще поговорить. Да времени нет. По рукам.

— По рукам.

Завизировав сделку рукопожатием, владелец бара осклабился всеми своими вставными зубами. И отсчитал необходимую сумму: как для покупки склада, так и для последующего личного пользования.

В Америке я был недолго. Но уже успел выяснить, что все купюры банка США — в 1, 2, 5, 10, 20, 50 и 100 долларов — имеют одинаковый размер и массу. 6,14 на 2,61 дюйма по длине и высоте, и вес каждой бумажки ровно 1 грамм. Значит, пачка из 100 банкнот (10 тысяч долларов) — 100 граммов, не считая резинки, которой ее перевязали. Ну а 50 тысяч долларов — это полкило полезной массы!

Я держал в руках ровно столько, сколько должен был вернуть «семье» в счет долга. Совпадение?

Или очередная проверка? Как было с Фортуной.

Как-то слишком вовремя Тони подсуетился. И что я о нем знал вообще?

Тони был бывшим уголовником, отсидевшим десять лет за вооруженное ограбление. А потом ушел на покой, превратившись в менеджера средней руки в сфере общественного питания. Но, видно, еще не до конца отошел от прежней жизни, промышляя чем-то по старой памяти.

Соответствующее досье мне, наконец, подкинула память Винни. Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

На следующий день я стоял перед дверями склада на окраине Бронкса. Без Джорджи, который снова загулял с какой-то девицей невысокой социальной ответственности. Я же проходил боевое крещение — впервые — в одиночку.

На мне был костюм Винсента — слишком свободный для моего прежнего роста и комплекции, но даже стильный по меркам 70‑х. В кармане — пригоршня долларов и пистолет, который я надеялся не использовать. Винни был не силен в умственной деятельности, но умел размахивать кулаками и нравился бабам. А мне приходилось соответствовать.

Хозяин склада, седой и… хромой ирландец, открыл дверь с недоверчивым взглядом.

— Ты от Тони? — спросил Джек с порога. — Я уже сказал: не продам.

А я улыбнулся. Но не ухмылкой громилы, а той улыбкой, которой успокаивал истеричных супругов в кабинете психологической поддержки.

— Джеки, я здесь не угрожать. Я здесь… поговорить.

Я сделал паузу, позволив собеседнику рассмотреть мое лицо со шрамами, подбитой где-то губой и еще не до конца зажившим синяком под глазом, а также мускулатуру, просматриваемую даже под одеждой.

— Вы знаете, что бывает, когда люди отказываются от предложения «семьи»? — продолжил я мягко. — Но вы также знаете, что умные люди всегда смогут договориться. И мы с вами, надеюсь, также сможем прийти к разумному решению, устраивающему обе стороны.

Хромой Джек нахмурился:

— Это к какому?

— Боюсь, для того, чтобы его озвучить, мне придется войти внутрь.

Ирландец без особой радости впустил меня на склад. И мы заперлись в комнате, где обычно сидел сторож. Последний теперь нервно ходил снаружи, как бедный родственник, ожидающий, когда его, наконец, пустят на порог.

— Ты продаешь склад за… тридцать тысяч долларов. Это на десять тысяч меньше, чем предлагал Тони. Потому что первое предложение истекло. А третье… будет еще меньше. У нас, знаешь ли, такой аукцион, только наоборот. Каждая ставка меньше предыдущей.

Джек посмотрел на меня как на умалишенного. Он же говорил: не продаю…

Но я следовал собственной логике:

— Зато деньги ты получаешь сегодня. Вот прямо сейчас. Наличными. — Я достал увесистую пачку и, методично муслякая пальцы, отсчитал нужную сумму, остальное положив обратно в карман. — Вместо походов в банк и к нотариусу. Вместо заполнения кучи бумажек. Тридцать на руки. — Эту сумму я держал сейчас в своих руках.

Собеседник снова посмотрел на меня как на городского сумасшедшего, который недавно сбежал из психиатрической лечебницы. Потом на сторожа, который пытался разглядеть, что происходит внутри его комнаты, через мутное стекло запертой двери. И, подумав, медленно произнес:

— Мне не нравится твое предложение. Если нет другого, уходи.

— Есть, — неожиданно предложил я. — Но мне понадобится твоя помощь.

— Говори.

План был шатким. Но достаточно смелым. Ирландец ничего не продает Тони, оставаясь владельцем склада, во всяком случае на бумаге. Но отводит часть огромного ангара — я уже успел его бегло осмотреть и сделать вывод, что места тут немеряно — под те операции, какие имел в виду Тони. Сделка только на честном слове и рукопожатии. Но не со мной, а с Тони. А за то, что я уболтаю «грозного Тони» на это, Хромой Джек доплачивает мне пять тысяч.

Ирландец еще долго изучал меня бегающим взглядом. Сторож снаружи уже был близок к тому, чтобы вломиться внутрь.

— Выбор за вами. Возможно, вы не дорожите ни деньгами, ни складом, и просто ждете, когда сюда придут солдаты Пистолоцци… — начал я.

А моим последним аргументом стали слова из одного из любимых фильмов моего детства:

— Я сделал вам предложение, от которого…

— Я согласен! — перебил ирландец.

Вскоре я уже шел по нью-йорским улочкам по прежнему направлению — к бару «У Тони». Все складывалось, как нельзя удачно. Помимо четырнадцати тысяч, уже полученных от Тони я мог расчитывать еще на пять тысяч от бедолаги ирландца, приданных мне «за беспокойство». А возвращая владельцу бара деньги, которые не понадобились для покупки склада, возможно я мог претендовать и на некоторую премию за «проявленную смекалку». Скажем, на тысячу баксов, которые изначально «зажал» Тони.

Во всей этой круговерти долларов меня смущало лишь одного маленькое обстоятельство.

Совесть…

Ведь я использую знания психолога, по сути врача, пусть он и не дает клятву Гиппократа, для того, чтобы выжать из другого человека деньги. Обмануть. Перехитрить. Нае…ать.

Мне вдруг припомнилось лицо матери. Как она учила меня в детстве здороваться с соседями, помогать незнакомым бабушкам, вести себя хорошо. А потом припомнилось и лицо матери Винсента — тоже, скорее всего, доброй и хорошей женщины. Я увидел ее молитвы, ее страх перед мужем и тревогу за отморозка-сына. Вспомнил и Анджелу, которая сказала, что я стал какой-то не такой.

А какой?

Если выживу в этом аду, я должен сделать что‑то большее, чем просто отжать склад и вернуть долг своему дону. Я должен изменить правила игры.