В английском языке есть выражение «kick the dog» или пнуть собаку! Но узнал я его задолго до перемещения в тело итальянского отморозка в Нью-Йорке. Психологи, писатели, сценаристы легко могут ответить на вопрос: как всего одним эпизодом показать, что человек — злодей? Достаточно, чтобы он… пнул собаку.

И, да, я в самом деле сделал это, когда торопился на встречу со своим капо — caporegime, главой отряда дуболомов семьи Пистолоцци. «Дворняга…» — подумалось мне, то есть петербургскому психологу Геннадию Рябову. «Сам ты дворняга… Бродячая беспородная сучка!» — закончил мысль уже Винсент Ла Руссо, с которым я временно (надеюсь!) делил его тело.

Но Рябов все еще жил во мне. И следующей мыслью стала: «А что будет с тем, за кого я не заступился в подворотне?»

Я остановился. Чертыхнулся. Вернее, выругался по матушке. Сразу на двух языках: итальянском и русском.

Я всегда с трудом принимал решения. Отголоски тревожного радикала в характере, доставшегося как раз от матери. Благодаря психотерапевтическим практикам я частично изжил это в себе, но необходимость делать выбор, не важно по какому поводу, по-прежнему тяготила меня.

Выбору и резким движениям до сих пор я предпочитал наблюдение, анализ положительных и отрицательных сторон и лишь затем точечные решения в конце. Теперь предстояло проделать все это… быстро!

Итак, что мы имели? Какие-то отморозки отмудохали при мне неизвестного алкаша, а, может, и не алкаша, ни по лицу, превращенному в кровавое месиво, ни по заляпанной кровью одежде, определить это было нельзя. Вступиться за него — тем более рискованно, я еще не знаю всех раскладов, ни в своей банде, ни в городе, ни даже в этом времени.

Кроме того, пострадавшим вполне мог оказаться точно такой же отморозок, как и напавшие на него. И при других обстоятельствах, возможно, мне и самому пришлось бы пинать его по разным частям тела.

С другой стороны — жертва вполне могла быть и добропорядочным жителем Нью-Йорка. А с учетом того, что я мог застрять в этом городе и времени надолго, если не навсегда, начинать новую жизнь с косвенного участия в тяжком преступлении — тоже как-то не очень…

Вывод — нужно постараться очистить совесть. Но при этом и самому не запачкаться.

Я оглянулся. Маленькая Италия, по сути, была большими трущобами. В весенней пыли резвились дети из числа тех, кого воспитывала улица и кто вырастет закоренелыми преступниками. Играли в войнушку. Все, как обычно.

Пару минут я наблюдал за ними. А потом поймал одного из оборванцев, который был помельче и поспокойнее, и, держа за горло жесткими руками Винни, оттащил в сторону. Так, что он не видел моего лица. А остальные не успели увидеть, куда он делся.

— Не вопи! — рявкнул я и для острастки надавил немного на кадык.

Юный итальянец всхрипнул. По-видимому, я немного не расчитал силу Ла Руссо. Все-таки опыта такого у меня не было.

— Слушай сюда! — прорычал я. — Есть для тебя работенка. Если готов продолжать, кивни.

До сих пор пацан делал все, чтобы высвободиться из моих тисков, но теперь замедлился, перестал трепыхаться и почти успокоился.

— Молодец, умный парень. Если не будешь делать глупостей, через полминуты я тебя отпущу. Но еще через полминуты ты… добежишь до ближайшего телефона. Понял меня? — я уже взмок, старательно подбирая нужные английские слова.

А руки Винни снова «обняли» шею мальчугана.

Тот, как мог, кивнул.

— И позвонишь… копам, — продолжил я.

Вероятно, пацан изменился в лице. Но я этого не видел.

— Шучу. Позвонишь в «911». Понял меня? — снова рявкнул я, изо всех сил стремясь походить на страшного бандита.

А мой собеседник затрепыхался в знак согласия.

— Скажешь, что в соседнем переулке лежит человек, ему плохо. Понял меня? — добавил я.

Молчание, как известно, знак согласия.

— Молодец. Я дам тебе пару баксов. Купишь мороженого или сходишь в кино, — я ослабил хватку. — Обо мне ни слова. А если проболтаешься… — я вновь намекнул на силовое развитие событий. Но пацаненок все понял правильно и уже сам закивал кудрявой головой. — Вот и хорошо!

Я быстро отпустил пацана. Всучил ему обещанную мелочь, которую незадолго до того нащупал в своих карманах. И на всякий случай… влепил подзатыльник, чтобы лишний раз не бузил.

После этого моя совесть была чиста…

Клуб «Везувий» располагался на углу Малберри и Гранд-стрит, втиснутый между прачечной старой синьоры Каваллеро и закрытой на ремонт парикмахерской, в витрине которой уже полгода висела табличка «Скоро откроемся». И все на улице прекрасно знали, что не откроется она никогда, потому что парикмахер Энцо задолжал не тем людям и теперь стрижет овец где-то в Катскильских горах, если вообще еще дышит.

Снаружи клуб выглядел как заурядное итальянское заведение: неоновая вывеска с половиной нерабочих букв (светилось только «В_ЗУВ_Й»), пыльная витрина с выцветшими фотографиями Неаполитанского залива, два столика на тротуаре, за которыми в любое время суток сидели одни и те же старики с одними и теми же чашками эспрессо. Старики менялись. Чашки, по-моему, нет.

Я толкнул дверь и вошел.

Внутри пахло кофе, табачным дымом и лимонным освежителем, который не справлялся ни с первым, ни со вторым. Длинная барная стойка из темного дерева, за ней зеркало в раме, заставленное бутылками. Несколько столиков с красно-белыми клетчатыми скатертями. На стене телевизор, «Zenith» с деревянными панелями, беззвучно показывал бейсбол. «Янкиз» играли с кем-то, но мне сейчас было не до американского спорта.

За баром стоял тощий тип с вытянутым лицом и усами, похожими на дохлую гусеницу. Он протирал стакан с такой сосредоточенностью, будто от чистоты посуды зависела судьба западной цивилизации.

Воспоминания Винсента подсказали: Кармайн. Бармен. Глухой на левое ухо после инцидента с петардой на День Независимости в семьдесят втором. Безобидный. Видит все, не слышит ничего, не говорит никому. Идеальный сотрудник для такого заведения.

Кармайн поднял глаза, увидел меня и кивнул в сторону задней двери. Даже слов не потребовалось. Очевидно, меня ждали.

Я прошел мимо столиков, мимо двух мужчин средних лет, игравших в карты с таким угрюмым видом, словно проигрывали не центы, а годы жизни. Потом мимо музыкального автомата «Wurlitzer», из которого Дин Мартин жаловался на то, что луна слишком похожа на пиццу. Добрался до двери в конце зала. Обычная деревянная дверь, ничем не отличавшаяся от других, если не считать двух примечательных джентльменов по обе стороны от нее.

Левый — коренастый, с шеей толще моего бедра и лицом, которое выглядело так, словно его лепили из глины и не закончили. Правый повыше, поуже, с длинным шрамом от уха до подбородка и холодными глазами человека, которому скучно между приступами насилия.

Воспоминания буксовали. Их имена не всплывали в мозгу. Но я все-таки помнил их, лица знакомые, проходил мимо них десятки раз.

— Винни, — коренастый кивнул. Не приветствие, скорее констатация факта. Ты существуешь. Мы это отметили. Проходи.

— Тебя ждут, — добавил тот, что со шрамом, и толкнул дверь.

Я шагнул внутрь, и мир изменился. Передняя часть «Везувия» была декорацией, тем фасадом, который предъявляют случайному прохожему или заблудившемуся туристу. Задняя комната была настоящим клубом. И она не притворялась чем-то, чем не являлась.

Помещение оказалось больше, чем я ожидал, метров тридцать квадратных, не меньше. Стены обиты темно-бордовым бархатом, местами потертым, местами прожженным сигаретами, но все еще хранившим остатки былой претензии на роскошь. Потолок низкий, давящий, с тяжелой бронзовой люстрой, половина лампочек которой перегорела, отчего свет падал неравномерно, создавая островки тусклого золота посреди густых теней.

У дальней стены — портрет Синатры в полный рост. Не репродукция, а настоящая фотография с автографом в тяжелой позолоченной раме. Фрэнк был молод, улыбался, держал микрофон. Под портретом — массивный письменный стол, и за этим столом сидел человек.

Рэй «Толстяк» Эспозито.

Воспоминания Винсента давали о нем отрывочные сведения: голос по телефону, образ массивного силуэта в дорогом костюме, ощущение вязкого страха. Но воспоминания не подготовили меня к тому, что я увидел вживую.

Триста фунтов. Сто тридцать с лишним килограммов, если переводить в понятные мне единицы. Но дело было даже не в объеме, а в том, как он совладал с этим. Толстяк не расплывался в кресле и не оседал бесформенной массой. Он сидел прямо и уверенно, а его тело занимало пространство с тем же естественным правом, с каким вода заполняет русло реки. Он не был толстым. Он был огромным. И в этом была принципиальная разница.

Костюм на нем сидел безупречно. Темно-серый, в тонкую полоску, явно пошитый на заказ. Рубашка белая, шелковая, расстегнутая на две верхние пуговицы, обнажая золотую цепь толщиной с мой мизинец. На каждом пальце, кроме больших, перстни. Золото, камни. Один, на безымянном правой руки, был с крупным рубином, и камень ловил свет люстры, вспыхивая багровым, как маленький злой глаз.

Лицо у Толстяка было круглое, гладко выбритое, с тройным подбородком и маленькими глазами цвета черного кофе. Именно глаза меня и остановили. Они не соответствовали всему остальному. Тело было показным, нарочито роскошным, сигара в углу рта, толстая, дорогая, марки «Montecristo», источала сладковатый дым. Перстни блестели, цепь сверкала.

Все кричало, смотрите, как я богат и могуч. Но глаза были глазами бухгалтера.

Спокойные. Внимательные. Считающие цифры. Они смотрели на мир так, как я когда-то смотрел на клиентов, оценивая, каталогизируя, раскладывая по полочкам. Только я каталогизировал неврозы, а он людские слабости. Те, за которые можно взять. Те, за которые можно потянуть. Те, за которые можно повесить.

Мне стало нехорошо. Профессионально нехорошо. Потому что я, семейный психолог Рябов, сидел напротив человека, который «читал» людей не хуже меня. Только выводы делал другие.

Впрочем, я еще не сидел. Я стоял на пороге как идиот, рассматривая своего капо так, как рассматривал бы нового клиента на первом сеансе. Зрачки, мимические морщины, положение рук, наклон головы. Привычка, которая в кабинете на Петроградской стороне была профессиональным инструментом, а здесь, в задней комнате мафиозного клуба, могла стоить мне жизни. Люди такого калибра не любят, когда их изучают.

— Винни, — голос Толстяка показался мне даже мягким. Во всяком случае, чересчур мягким для такой туши! Бархатный баритон, почти ласковый. Как у дядюшки, который угощает племянника конфетами. Вот только от этой ласковости по спине пробегал холодок. — Заходи. Садись.

Он указал сигарой на стул перед столом. Обычный деревянный стул, без подушки, без подлокотников. Стул для подчиненных. Стул, на котором нельзя расслабиться.

Я сел, стараясь двигаться как Винсент. Развязно. С ленцой. Откинулся на спинку, раздвинул ноги, положил руки на колени. Поза уличного парня, которому море по колено. Тело помогало, оно помнило эту позу, как пианист помнит гаммы. Лицо я контролировал хуже. Но надеялся, что в полутьме этого не видно.

— Как поживаешь, Винни? — спросил Толстяк, и было в этом вопросе столько же искреннего интереса к моему самочувствию, сколько во фразе стоматолога «Вам не больно?», когда сверло уже визжит внутри зуба.

— Нормально, — я пожал плечами. Голос вышел хриплый, но ровный. Спасибо, Винсент. Хоть связки у тебя подходящие.

Толстяк затянулся сигарой, выпустив облако дыма, которое поплыло к потолку, слоясь и закручиваясь в тусклом свете люстры. Посмотрел на меня сквозь эту дымовую завесу. Молча. Долго.

Пауза. Классический прием давления. Я использовал его сам, на сеансах, когда нужно было заставить клиента заговорить первым. Молчание создает вакуум, а люди боятся вакуума. Заполняют его словами, обычно лишними, обычно тем, что хотели скрыть. Знал ли Толстяк теорию? Вряд ли. Но практика у него была покрепче моей.

Я молчал. Не потому что знал прием, а потому что не знал, что сказать. Толстяк усмехнулся. Уголок рта чуть дрогнул, не более того.

— Нормально, говоришь, — он взял сигару, стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу, стоявшую перед ним. Пепельница была чистая. Значит, кто-то регулярно ее опустошал. Кто-то, чьей единственной работой, возможно, было содержать эту пепельницу в идеальном состоянии. — Ты мне тут не ври, Винни. Мне врать не надо. Мне врут все: моя жена, мой доктор, мой парикмахер. Все врут. Но ты не ври. Потому что я знаю правду. Я всегда знаю правду.

Он открыл ящик стола. Достал толстую записную книжку в кожаном переплете, потертом от многолетнего использования. Положил перед собой, раскрыл на заложенной странице. Я увидел столбцы цифр, написанных аккуратным мелким почерком. Бухгалтерия. Настоящая бухгалтерия, не та, которую показывают налоговикам.

— Пятьдесят тысяч, — сказал Толстяк, и голос его не изменился ни на полтона. Все тот же бархатный баритон, все та же дядюшкина ласковость. — Пятьдесят тысяч, Винни. Ты помнишь эту цифру?

Я кивнул.

— Скажи вслух. Я хочу слышать, что ты помнишь.

— Пятьдесят тысяч, — повторил я.

— Хорошо. А теперь давай посчитаем, — он провел толстым пальцем по строчкам в книжке. Палец двигался неторопливо, палец человека, у которого есть все время мира. Не то, что у меня. — Срок был три месяца. Прошло… — он поднял глаза, — шестьдесят семь дней. Остается двадцать три. Чуть больше трех недель, если округлить. А теперь вопрос: вернул ли ты что-нибудь из долга за прошедшие шестьдесят семь дней?

Воспоминания в голове молчали. Что делал Винсент эти два с лишним месяца? Пил? Дрался? Лежал на грязной панцирной кровати, глядя в потолок и жалея себя? Судя по состоянию, в котором я обнаружил его тело, все три варианта были правдой.

— Нет, — сказал я.

— Нет, — эхом повторил Толстяк. Записал что-то в книжке. — Пятьдесят тысяч за оставшиеся двадцать три дня. Это… — он поднял глаза к потолку, губы чуть шевельнулись, — Две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день. Каждый день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества. Ты планируешь зарабатывать две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день, Винни?

Я промолчал. Потому что любой ответ был бы неправильным.

Толстяк закрыл книжку. Положил на нее ладонь, широкую, с короткими пальцами, унизанными перстнями, и эта ладонь накрыла книжку целиком, как крышка гроба накрывает то, что внутри.

— Я скажу тебе кое-что, Винни. Не потому что мне тебя жалко. Мне никого не жалко, я разучился лет двадцать назад. А потому что твой покойный дедушка, царствие ему небесное, однажды сделал мне одолжение. И я его не забыл. Я ничего не забываю.

Он снова затянулся сигарой. Дым клубился вокруг его большого, круглого лица, и на мгновение мне показалось, что я сижу не перед мафиозным капо, а перед буддийским божеством из тех, что ставят в китайских ресторанах: толстый, улыбающийся, всезнающий. Только вместо лотоса сигара «Монтекристо», а вместо просветления записная книжка с долгами.

— Ты идешь ко дну, мальчик, — продолжил он. — Ты проигрываешь деньги, которые тебе не принадлежат. Ты пьешь, пока не падаешь мордой в стол. Ты дерешься с людьми, с которыми драться не надо, и лижешь задницу людям, которых надо бы поставить на место. Ты не уважаешь себя. А человек, который не уважает себя, — он наклонился вперед, и стул под ним жалобно скрипнул, — не может уважать других. А кто не уважает других, тот опасен. Не в хорошем смысле. В плохом. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — сказал я. И я понимал. Черт возьми, я это понимал лучше, чем он мог себе представить. Слово в слово я говорил похожие вещи десяткам клиентов в своем кабинете. Про самоуважение и уважение к другим. Про деструктивные модели поведения. Про порочный круг саморазрушения. Только я использовал термины, а Толстяк обходился без них. И, подозреваю, его терапия была эффективнее моей.

— Хорошо, что понимаешь, — он откинулся обратно. Кресло опять скрипнуло. Я мысленно пожалел кресло. — А теперь слушай. Есть работа. Небольшая. Считай это… — он покрутил сигарой в воздухе, подбирая слово, — небольшой проверк… подарком от дядюшки Рэя! — тут же поправился он и заржал.

А потом достал из ящика стола листок бумаги. Обычный клочок, вырванный из блокнота. И протянул мне.

— Луиджи Фортуна. Знаешь такого?

Я взял листок. Адрес в Бронксе, название улицы, номер дома. Имя и прозвище Луиджи «Лу-Лу» Фортуна. Воспоминания Винсента выплюнули обрывок образа: маленький, лысый, суетливый человечек, торгует ставками на скачки из табачной лавки. Больше ничего.

— Слышал, — сказал я, хотя правильнее было бы сказать «вспомнил».

— Букмекер. Работает на нашей территории. Три недели не платит долю. Две тысячи долларов. Сумма смешная, Винни. Две тысячи — это ничто. Я столько трачу на сигары за месяц. Но дело не в деньгах. Дело в принципе. Сегодня Лу-Лу не платит две тысячи. Завтра Маттео не заплатит пять. Послезавтра Сильвио решит, что тоже может не платить. И через месяц я буду сидеть здесь с пустой книжкой и объяснять боссу, почему люди перестали нас уважать. А я не люблю объяснять боссу неприятные вещи. У меня от этого изжога.

Он замолчал, глядя на меня. Взгляд бухгалтера. Оценивающий. Калькулирующий. Сколько стоит этот человек передо мной? Стоит ли он вообще чего-нибудь? Или пора списывать его в графу «убытки»?

— Поедешь с Джорджи, — сказал Толстяк. — Заберете деньги. Объясните Лу-Лу, что задержки неприемлемы. Доходчиво объясните. Но без лишнего шума. Мне не нужна полиция, мне не нужны «доктора», мне не нужны проблемы. Мне нужны две тысячи долларов на этом столе завтра к полудню. Будет что сверху, возьмете себе. Ясно?

Ясно.

Джорджи. Воспоминания снова заскрежетали, как неисправный проектор. Дженнаро «Джорджи» Мандзано. Напарник Винсента. Впрочем, сейчас не было времени о нем думать.

Я встал и сунул листок в карман куртки. Повернулся к двери.

— Винни.

Я остановился. Обернулся.

Толстяк смотрел на меня, и в его маленьких черных глазах я увидел что-то помимо бухгалтерской оценки. Что-то похожее на любопытство. Или на подозрение. Или на то и другое разом.

— Не облажайся, — сказал он. — В последнее время это у тебя хорошо получается.

— Не облажаюсь, — ответил я, и сам удивился тому, как уверенно это прозвучало. Откуда взялась эта уверенность, от Винсента или от Геннадия, я не знал. Может, от обоих. Может, впервые эти двое внутри меня сошлись в чем-то одном, понимая, что облажаться нельзя.

— Посмотрим, — Толстяк откусил кончик сигары, затем затянулся и… закашлялся. Почти как неопытный курильщик, впервые имеющий дело с табаком.

Еще спустя сколько-то секунд глаза моего капо налились кровью и едва не вылезли из орбит. Ему стало нечем дышать. По-видимому, кусок хорошей кубинской сигары, попал не в то горло.

А я за это время успел произвести нехитрый расчет, расчертив в голове листок на два столбца, на «за» и «против». Победило милосердие. Пусть и продиктованное вполне практическими соображениями. Как человека Рэя «Толстяка» Эспозито я знал еще не очень хорошо. Возможно, та еще сволочь. Однако я не хотел, чтобы гангстер сдох прямо сейчас, при мне, да еще и бросив тень на меня как невольного свидетеля происшествия.

Я замахнулся ручищей, доставшейся мне от Винни. И, что есть мочи, вдарил по спине своему непосредственному боссу…