Боль пришла не сразу. После перестрелки между конкурирующими бандами прошло уже несколько часов. Ни Феррара, ни тем более Пистолоцци — так и не удалось меня прикончить.

Я все еще крепко стоял на своих двоих. Точнее — на нижних конечностях Винни.

Ранение в плечо — для такого накачанного монстра как Винсент Ла Руссо — все равно что слону дробина. Ерунда. Бандитская пуля. Как говаривали в моем прекрасном советском прошлом.

Но неожиданно пустяковая рана оказалась серьезнее, чем казалось на первый взгляд. И человек, который все последнее время корчил из себя Супермэна, потерял сознание прямо во время перевязки. В больнице. В присутствии симпатичной медсестры. Стыд да и только!

Сначала появилось необычное ощущение невесомости. Будто падаю в глубокий колодец. И по пути даже не за что зацепиться!

А вокруг мелькают обрывки воспоминаний. Как кадры старой, местами зажеванной пленки.

Потом резкий тычок в больное плечо. Я ору и окончательно проваливаюсь в темноту.

— Пациент теряет сознание! — кричит голос медсестры.

Но мне все равно. Я лечу сквозь время и пространство. В Питер. Обратно. В свою прошлую жизнь.

Кабинет на Петроградке. Знакомая лепнина на потолке и небольшое, едва различимое пятнышко на стене — его невозможно выдумать или с чем-то перепутать. Я дома!

Из окна — ностальнический вид на Неву. Не так уж далеко маячит шпиль Петропавловки. На столе остывает мой кофе. Под рукой лежит старый блокнот с пометками.

Тишину нарушает только негромкое жужжание диктофона. Устройство привычно записывает сеанс.

Я — снова семейный психолог Геннадий Иванович Рябов, обладатель множества дипломов и сертификатов, говорящих о моих профессиональных успехах.

Я вылечил и направил на путь истинный десятки благодарных клиентов. Воссоединил сотни семей. Помог советом тысячам петербуржцев.

Вот только напротив сейчас сидит он — тот самый клиент. Крайний. Последний. Мужчина лет сорока, с красными от бессонницы глазами и немного трясущимися руками. Почему я сразу не придал этому значения?

Он сжимает и разжимает кулаки, будто готов в любой момент броситься на меня. Почему я думал, что окажусь сильнее, проворнее, умнее?

— Вы не понимаете! — снова кричит он. — Они все против меня! Жена, дети, коллеги… Они сговорились!

Я киваю и стараюсь говорить спокойным голосом:

— Давайте разберемся, что именно вас беспокоит? Может, попробуем посмотреть на ситуацию иначе?

Но он вскакивает. И тяжелый стул с грохотом падает на пол.

— И вы туда же⁈ Тоже решили поучить меня жизни⁈

Я помню, как пытался успокоить его словами. Мягко. Психологично. Экологично.

— Послушайте, давайте не будем горячиться, я здесь как раз для того, чтобы помочь…

Вот же идиот! Ты видел, что он на грани. Не мог не видеть признаков острого психоза. Но нет, решил поиграть в спасителя душ! Надеюсь, хоть теперь ты станешь умнее… И будешь действовать по-другому. Не сюсюкаться и церемониться.

Надо было сразу вдарить ему по башне! Так, чтобы звезды увидел над головой.

Так, как это сделал бы Винни Ла Руссо. Вот у кого не мешало поучиться бедолаге Рябову.

И лежал бы теперь не в бронкской больнице, а сидел в кабинете с открыточным видом на Эрмитаж.

Ладно. Следующий кадр. Летний вечер, белые ночи. Мы с Настей идем по набережной Малой Невки, смеемся, едим мороженое. Она в легком платье, ветер играет с ее волосами.

— Смотри! — любимая (тогда еще) показывает на разведенный мост. — Прямо как в кино!

— Про «Приключения итальянцев в России»? — отчего-то мне смешно.

— Дурак! — притворно обидевшись, она ударяет меня по больному плечу. Только тогда еще оно не болело. — Там про каких-то бандитов… А мне нравятся фильмы про любовь!

Дальше мы садимся на прогулочный кораблик. Вода отражает огни города на Неве. Где-то рядом поет Пугачева. Или Юрий Антонов.

Настя берет меня за руку:

— Гена, я так счастлива…

И я улыбаюсь как идиот. В тот момент кажется, что так будет всегда. Питер, романтика, будущее, полное надежд.

Не то что здесь. В этом грязном, вонючем Бронксе, где каждый божий день — борьба за место под солнцем. Где дружба измеряется пулями, а верность — молчанием.

Хорошо сказал? А то!

И вот я снова дома. Наконец-то! Где не был уже целую вечность. Дверь квартиры на пятом этаже бывшего здания какого-то купца на Каменноостровском. Запах пирожков, которые мать печет всегда, когда я приезжаю.

— Сынок! — она обнимает и целует меня в щеку. — Проходи, я как раз накрыла на стол.

Я сажусь и выгребаю из плетеной корзинки с пирожками столько, сколько хватило бы накормить целую большую семью. У меня ее не было. Но я всегда поступал так.

Все вокруг такое родное. Настоящее. А, может, и вся моя американская эпопея — просто один длинный кошмарный сон? Точно! Как я сразу не догадался? Это сон — всего-навсего сон!

Дальше я спускаюсь от матери вниз. Лифт в старой пятиэтажке не предусмотрен. Но не беда.

Выхожу в петербургский двор-колодец. Где… как раз и рассыпается возникшая было идиллия:

— Дядь, прикурить есть? — раздается недобрый голос из подворотни.

Я уже знаю, что будет. Можно даже не оборачиваться, чтобы спрогнозировать дальнейший ход событий.

Пятеро или шестеро отморозков. Я видел их в 90-е. В руках — биты, в глазах — бессмысленная злоба. Самый говорливый тащится от ощущения собственной крутости.

— Что молчишь? Не слышал вопроса? Больной что ли?

Я, конечно, могу попытаться заговорить ему зубы. Я ж психолог. Я этим зарабатываю на жизнь.

Но в этот раз я просто смотрю перед собой и пытаюсь понять, где я и что я там делаю⁈

— Мочи глухонемного! — раздается сразу после.

Они бросаются на меня всей толпой. Удары сыплются со всех сторон. В воздухе пахнет кровью. Моей кровью, конечно же.

Я — скромный петербургский интеллигент в четвертом поколении. Я еще не умею драться. Противников в шесть раз больше. Эх, был бы на моем месте один итальянский головорез из Нью-Йорка…

— Винни, проснись!

Что? Кто это говорит?

— Винни Ла Руссо! — настойчиво повторяет чей-то голос. — Ответь, когда с тобой разговаривают старшие!

Я с трудом приоткрыл глаза. Больница Линкольна, Саут-Бронкс. Мать ее.

Потолок с трещинами, желтое пятно от протечки. Но не то пятно, что было в моем кабинете.

Рядом врач только что закончил перевязку.

— Очнулись, — констатировал он. Но не тем голосом, который я слышал до этого. — Хорошо. Давление стабилизировалось. Но у вас опасная рана, несмотря на кажущуюся несерьезность.

Я повернул голову. За врачом стояли мои «родители» — отец и мать Винсента Ла Руссо. Ах вот, кто приказывал мне встать⁈

Мать — невысокая, полная женщина с волосами, собранными в пучок. Глаза красные от слез, она изо всех сил сжимала мою здоровую руку:

— Винни, сынок, как ты?

Отец — сутулый мужик с сединой на висках. Он стоял чуть в стороне. Прятал глаза, чтобы невольно не выдать и своих чувств. Потом не сдержался и обматерил меня:

— Чтоб тебя, Винни! Ты нас до гроба доведешь!

Я слабо улыбнулся:

— Все нормально, па. Ерунда.

Он хмурился и сердился. Но я же видел, как подрагивали его губы. Тоже переживал за меня.

Он начал кашлять и вышел в коридор, чтобы мы его не видели. Я знал — батя очень болен.

Но мать стала шептать:

— Не думай о нем! Это волнение. Сейчас не до этого. Главное, чтобы ты поправился. Нам сказали, что тебе угрожала смертельная угроза!

Угрожала угроза. Интересно, сколько классов образования у этой доброй женщины?

Но не суть.

Я отмахнулся здоровой рукой. И тут же поморщился от боли — раненое плечо тоже дало о себе знать.

— Ерунда, — повторил я. — Выживу. Скорее всего.

Мать лишь улыбнулась сквозь слезы и погладила меня по воспаленному горячему лбу:

— Наш Винни всегда был бойцом!

Винни, может, и был. А вот я — не всегда.

Мать Ла Руссо неохотно отошла от кровати, уступая место Анджеле. Я ее не звал. Впрочем, как и других. Но она все еще считала себя моей девушкой. И узнав о моей ране, примчалась сюда одной из первых.

Анджела выглядела подавленной и заплаканной. Тушь размазалась вокруг глаз, волосы тоже были немного растрепаны. Она бросилась к койке и схватила меня за больную руку.

— Ай! — не сдержался я.

— Винни, милый, как ты? Тебе больно⁈

— Нет… Не особо… Просто оставь эту руку.

— Я так волновалась! — ее голос дрожал, срываясь то на шепот, то повышаясь до крика.

Я попытался улыбнуться. Но отчего-то не выходило. Анджела была слишком эмоциональной для меня. Я привык сначала думать, а уже потом что-то говорить или делать. Она же была совсем другой. Возможно, Винни подходил ей лучше.

В этот момент в палату снова заглянула медсестра. Проверить капельницу или что-то вроде того. Как вдруг лицо моей девушки исказилось гневом.

— Вы не видите, что мы разговариваем⁈ — выкрикнула она. — Нельзя было войти позже?

Медсестра удивленно подняла брови и молча вышла.

А мне захотелось сделать Анджеле замечание. Как студентам во время моих лекций.

Слава Богу, сдержался. Винсент взял верх над Рябовым? Как бы не так!

Вместо этого я поймал себя на том, что автоматически включил «режим психолога». Просто вместо замечания решил провести с ней душеспасительную беседу.

— Анджела, — начал я мягко, — давай поговорим. Что тебя так расстроило? Я давно хотел поговорить с тобой об этом. Расскажи мне побольше о своем детстве, о семье…

Она вдруг замерла и уставилась на меня как удав на кролика. А потом резко отпрянула.

— Ты… ты сейчас серьезно? — ее голос был как натянутая струна. — Я тут вся из себя, переживаю за тебя, а ты начинаешь допрашивать, как на сеансе у долбаного психиатра?

— Я не допрашиваю. Просто хочу помочь.

Я попытался оправдаться. Но, кажется, прежние психологические навыки все больше покидали меня.

— Помочь? Да ты совсем с ума сошел! Все последние недели только и делаешь, что пытаешься анализировать всех вокруг и раскладывать по полочкам! Как будто мы не люди, а какие-то подопытные для тебя!

Есть такое. Наверное. Профдеформация называется.

— Где Винни Ла Руссо? Где мой, прежний Винни! Я не узнаю тебя! Это не ты! Кто-то подсунул чужое сознание в его тело!

Глаза Анджелы наполнились слезами. Она резко развернулась и выбежала из палаты, хлопнув дверью.

Фух… Думаю, это конец. Как только выберусь отсюда, надо будет поставить точку в этих отношениях. Слишком много эмоций, слишком мало конструктива.

Когда она ушла, я остался один. В палате, где было тихо, как в крематории. И только где-то за стенами раздавались глухие шаги медсестер.

Я закрываю глаза и снова вижу Петербург. Настю, маму, кабинет с видом на Неву. Только теперь понимаю — это больше не моя жизнь. Это воспоминания, которые стали чужими.

И Геннадий Рябов остался там, в прошлом. А здесь — Винсент Ла Руссо, рядовой бандос из Нью-Йорка, который только что выжил после пули, предназначенной для другого бандоса, Аурелио Мастанджело.

Может, это знак? Может, пора перестать метаться между двумя мирами? Добряк Рябов когда-то помогал людям словами. Но он остался в прошлом. А отморозок Ла Руссо теперь спасает жизни действиями. И кто сказал, что это хуже? Похоже, здесь это даже более востребованная опция!

В коридоре снова раздались шаги. Кто-то остановился в дверях моей палаты.

Тяжелое дыхание. Секунды тревожного ожидания.

Достанет ствол? Или воспользуется удавкой? Неужели вот так просто замочат раненого? А где Красный крест? Полиция?..

Я снова открыл глаза — Джорджи. Один и без оружия. Только бумажный пакет в руке.

Сказать, что вид у него уставший — это ничего не сказать. Заспанное лицо, волосы, торчащие в разные стороны. Весь в каких-то крошках и красных подтеках. Опять квасил всю ночь? Старый алкаш.

— Тяжелая выдалась ночка, — подтвердил напарник и зевнул во всю свою луженую глотку. — Пришлось даже… с выпивкой завязать на пару дней и целую ночь!

Ради меня что ли? Да ладно⁈

— Хорошо, что в коридоре эту… кушетку установили. Правда, пришлось делить ее с каким-то ни…ером.

Он плюхнулся на стул рядом с моей кроватью. И поставил бумажный пакет на тумбочку.

— Ну чо, герой, — Джорджи выспался и приободрился, — живой еще?

А из пакета уже призывно пахло пиццей. Итальянец, будь он неладен.

— Как видишь. Не только живой, но даже голодный, — признался я.

Джорджи ухмыльнулся:

— Тогда жри! Потом доскажешь остальное. Я, знаешь ли, не хочу, чтобы на меня косо смотрели. Уморю тя голодом, поползнут слухи…

Я взял кусок пиццы. Горячая, с сыром и пепперони. Не «Петроградская», как я когда-то любил, но тоже сойдет.

А напарник достал из того же пакета гигантский бутерброд. Сэндвич. Ну или бургер, как тут говорят.

— Кстати, Мозгоправ! — продолжил он с набитым ртом, — Ты ведь теперь герой для солдат Пистолоцци! После стрелки все только и говорят про твою дурость, которая спасла жизнь Мастанджело. По слухам, старик скоро сделает тя не просто приспешником, а настоящим бандитом!

— Солдатом, ты хотел сказать? Ну что ж, поживем — увидим, — хмыкнул я.

А Джорджи засунул себе в глотку оставшийся кусок бутерброда. И… сам едва не отбросил коньки! Потому что бургер попал не в то горло.

Пришлось встать и долго стучать его по спине. Несмотря на больную руку.

— Ладно, ладно, отвали! — наконец ему полегчало. — Уймись, кому сказал!

Я снова лег на кушетку.

— А чо не так с Анджелой? — напарник решил переменить тему. — Вид у нее был такой, будто ты ей сказал… что разлюбил мороженое! — Джорджи заржал во всю свою голосину.

— Да так, — я махнул здоровой рукой. — Поговорили ни о чем.

Джорджи понимающе кивнул:

— Женщины, они такие.

На том и расстались. Джорджи побежал чем-то «догнаться» после сэндвича, проглоченного всухомятку. Дежурить в коридоре в ожидании моего пробуждения тоже уже не требовалось.

Последним в палату заглянул Мастанджело. Дверь распахнулась без стука. Консильери и андербосс семьи Пистолоцци облачился в бахилы и накинул белый халат поверх своего обычного костюма. Старик выглядел непривычно, почти как натуральный врач.

— Как самочувствие? — спросил он без предисловий.

— Жить буду, — повторил я то же, что говорил предыдущим визитерам.

Старик кивнул.

А ведь он так и не успел поблагодарить меня за спасение собственной шкуры. Я предположил, что Мастанджело решил исправить досадное упущение сейчас. А заодно и сделать меня солдатом!

Но у гостя оказались другие планы.

— Не расслабляйся, — изрек он. — Потому что грядут тяжелые времена, по сравнению с которыми разборки с Феррара покажутся цветочками.

Я насторожился.

— Нарастает напряженность и снаружи, и внутри банд. Из‑за Кармине Галанте скоро всем придется выбирать сторону, — добавил консильери загадочно.

Я снова напрягся:

— Какую сторону?

— Традиции и сицилийцев, как Галанте и его «зипы». Ну или как Пистолоцци, — Мастанджело позволил себе многозначительную паузу. — Но в этой схеме ты, наполовину ирландец, не сможешь стать даже рядовым солдатом… Либо…

Он не договорил.

Потому что вошел Слон — один из телохранителей, поставленных самим Мастанджело стеречь мою палату. Мало ли что.

— Синьор, срочное дело, — сказал он.

Напоследок Мастанджело бросил на меня задумчивый взгляд:

— Кстати, я оценил твой прогноз о будущем. Раньше ты не выделялся умом. Откуда такие познания?

Я вспомнил, что на стрелке с Феррара сказал всем про Галанте — мол, этот товарищ не доживет и до следующего лета.

— Хмм… — нужно срочно придумать какое-то не слишком противоречивое объяснение собственным словам. — Ирландские корни! — выпалил я. — Мать говорила, что у нас в роду была даже прорицательница, ну или ведьма…

Мой ответ одновременно и удовлетворил, и не понравился собеседнику:

— Все у вас, ирландцев, не слава Богу. Но ты нам еще понадобишься. Люди с головой рождаются не только на Сицилии.

На этих словах он вышел вслед за охранником.

Оставшись один, я откинулся на подушку. Перед глазами, как диафильмы, проносились драматичные события последних недель.

Несколько попыток расстрела со стороны Феррара. Просто хотели припугнуть? Но зачем тогда два раза?

Если же хотели убить, то почему до сих пор не довели задуманное до конца? Еще раз попробуют? Тем более, что Бог любит Троицу…

Далее — напряженная стрелка с Пистолоцци. Первая в моей жизни.

Волнительно. В жизни по сравнению с кино все выглядит иначе.

А дальше ранение. Больница. Эти странные разговоры.

Про Галанте и необходимость выбрать сторону. Про разборки внутри банд.

Кстати, на стрелке не было Малыша — Альдо Пистолоцци! К чему бы это?

И почему Феррара решили укокошить не официального главу семьи, а его правую руку?

Мысли путались. Я закрыл глаза и снова начал проваливаться в сон. Только на этот раз снился не Петербург с его белыми ночами и разводными мостами. А какая‑то глухомань со Среднего Запада из рекламы средств для мытья посуды: прерии, обжигающее солнце и счастливая семья у раковины с водой. Фу!

В конце рекламы вдруг послышались выстрелы.

Что у них там опять?

Или это не сон?

Я не хочу просыпаться в этом мире!!!