Накануне стрелки я решил не думать о смерти.

Это был профессиональный совет самому себе. Двадцать лет я объяснял клиентам, что катастрофизация — враг продуктивного мышления. Представление наихудшего сценария не помогает его избежать, оно только парализует.

Думайте о том, что вы можете контролировать. Работайте с реальностью, а не с ее воображаемыми версиями.

Прекрасный совет. Жаль, что в моей реальности завтра меня собирались использовать как расходный материал сразу две банды итальянской мафии.

Я сидел на краю кровати и смотрел на пистолет, который лежал на тумбочке рядом с будильником. Будильник «Westclox», механический, с двумя колокольчиками сверху, который каждое утро поднимал меня с таким энтузиазмом, будто хотел убить первым. Рядом с ним пистолет выглядел почти уютно.

В дверь постучали.

— Открыто, — сказал я, накрывая пистолет газетой. Рефлекс уже выработался за этот месяц.

Вошел Джорджи. Разумеется с пивом.

— Привет, — сказал он и немедленно направился к холодильнику за второй бутылкой. — У тебя есть еще?

— Ты же уже туда идешь, — заметил я.

— Значит, есть.

Он плюхнулся на единственный стул, который в этой квартире выполнял роль как стула, так и вешалки и тумбочки одновременно. Что-то под ним хрустнуло.

Джорджи не обратил внимания.

Мы сидели молча. По радио, небольшому «Sony» на подоконнике, играло что-то медленное, не то Барри Уайт, не то кто-то старательно его изображал. За окном город занимался своими стандартными вечерними делами, ругался, гудел и кашлял выхлопными газами.

— Завтра стрелка? — спросил Джорджи, глядя в пиво.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Сам понял. — Он поднял взгляд. — Ты последнее время такой, будто что-то жуешь и не можешь проглотить.

Наблюдательный, отметил я мысленно. Когда хочет.

— Все нормально, — сказал я. — А тебя не позвали?

— Неа, — только и сказал Джорджи.

Немного непривычно для него. Обычно напарника было не заткнуть. А в его молчании при желании можно было прочитать действительно высокую степень беспокойства за меня.

Мы снова помолчали. Барри Уайт или его заменитель допел и уступил место рекламе зубной пасты.

Диктор говорил о белоснежной улыбке с таким воодушевлением, будто это самая важная новость недели. Для кого-то, наверное, так и есть.

Джорджи встал и поставил бутылку.

— Ладно, — сказал он в дверях. — Смотри там, Мозгоправ.

— По сторонам?

— В том числе, — он обернулся и посмотрел на меня. — Просто смотри внимательно. Когда будешь там.

Дверь закрылась.

Я убрал газету и посмотрел на пистолет.

Потом встал, достал из-за батареи другой, тот, что поменьше, хотя он помещался за пояс под пиджаком и весил примерно как кирпич, только неудобнее.

Проверил обойму и убрал обратно.

На переговоры с оружием не ходят, вспомнил я правило, усвоенное за последний месяц.

А кто говорил, что правила созданы для того, чтобы их нарушать?

Место для стрелки выбрал Мастанджело. Складской комплекс на берегу Гарлем-ривер. Три соединенных между собой здания начала века. Двадцатого, разумеется. Когда-то в них хранились строительные материалы, теперь остались только ржавчина и мусор.

Складами вроде бы никто не владел, что по меркам итальянской мафии означало «нейтральная территория». По меркам Санэпиднадзора, это означало бы немедленный снос.

Я приехал с людьми Феррара. Так было договорено, ведь формально я числился на их стороне. Витторио Феррара сидел в машине рядом со мной, пах дорогим одеколоном и нервничал, хотя старался этого не показывать.

Одеколон назывался «Brut», судя по флакону, который я видел у него в кармане. Культовый аромат семидесятых, который в моей прошлой жизни я встречал только в музеях парфюмерии и у очень пожилых мужчин.

— Готов? — спросил дон Витторио.

— Всегда готов, — сказал я.

Пионер, добавил Геннадий внутри меня и почему-то развеселился.

Сантини ехал в другой машине. Он всегда ехал отдельно.

Человек, который принимает решения, не должен находиться в одной машине с человеком, который их исполняет. На случай чего-нибудь непредвиденного.

Со стороны Пистолоцци уже стояли три машины у ворот. Черные, разумеется.

В итальянской мафии Нью-Йорка семьдесят восьмого года черный автомобиль был примерно тем же, что визитная карточка для обычных людей. Только более недвусмысленной.

Мы вышли из машины.

Внутри склад оказался именно таким, каким должно быть помещение, где проводятся мафиозные переговоры: высокие потолки и совсем немного света. Лишь несколько лампочек на столбах давали желтое неровное свечение.

Длинные, почти театральные тени падали на пол. Если бы кто-нибудь в этом помещении провел сеанс семейной психотерапии, клиенты бы точно открылись, такой интерьер располагал к исповеди.

Посередине стоял стол. Длинный, рабочий, явно принесенный сюда специально. На нем ничего кроме пепельницы.

По одну сторону стола сидели Мастанджело, Толстяк Эспозито, Нино Гальярди и шестеро охранников. Малыш Пистолоцци отсутствовал.

Разумный шаг, босса на такие встречи не возят. Хотя мне пришлось отметить про себя, что дон, чуть не проломивший мне голову при нашей последней встрече, предпочел послать других. Делегирование ответственности? Или что-то другое?

По другую сторону — Витторио Феррара, Сантини и их люди.

Я занял позицию чуть позади Витторио, там, где должен стоять человек его команды. Мастанджело скользнул по мне взглядом, коротко, без сигналов.

Сантини тоже посмотрел, и тоже ничего. Оба делали вид, что я просто боец противника, которого видят в первый раз.

Профессионалы.

У охранника Пистолоцци с левого края торчала из нагрудного кармана пачка «Lucky Strike», знаменитая красная пачка семидесятых, которую уже начинали вытеснять «Marlboro». У другого на поясе висела рация «Motorola» с длинной антенной, размером почти с кирпич, весом примерно столько же. Эпоха, в которой мобильная связь была привилегией тех, кто мог позволить себе носить полкило пластика на поясе.

Из щелей в стенах слышался далекий гул реки. Гарлем-ривер ночью отдавал ароматы нечистот и промышленных выбросов, накопленных за день. А мафиози наверняка использовали реку, чтобы скрывать и свои темные делишки.

Переговоры начал Мастанджело.

— Дон Страпон, — сказал он без предисловий. Голос тихий, ровный, как всегда. — Клуб перешел к вам в результате действий, которые семья расценивает как незаконные.

— Семья, — произнес Витторио Феррара с той интонацией, которую используют, когда хотят вложить в одно слово сотню возражений. — Семья потеряла клуб из-за собственного идиотиозма.

Он не посмотрел на меня. Но все поняли, о ком идет речь.

Я скромно изучал собственные ботинки.

— Вопрос не в причинах, — продолжил Мастанджело. — Вопрос в компенсации.

После чего по указанию Мастанджело вперед подался Толстяк Эспозито. Его массивное тело в темном пиджаке напоминало скалу, на которую пиджак надет специально для этого случая.

— Клуб давал пятьдесят в неделю чистыми. Сколько вы уже с него имеете? — поинтересовался он не без вызова.

— Достаточно, — ответил Сантини. Первое слово за несколько минут.

Он всегда говорил мало и только по делу. И другие уважали это в нем. Особенно Мастанджело. Что было заметно по едва заметному изменению в осанке старика, когда заговорил Лука.

Они были похожи в чем-то, эти двое. Оба не любили лишних слов. В другое время и в другом месте, пожалуй, стали бы отличными… шахматистами.

Торг шел медленно, как всякий торг, который ведут люди, не доверяющие друг другу, но вынужденные договариваться. Сумма компенсации, сроки и условия возврата. Кто что признает и кто от чего отказывается. Стандартные протоколы для подобных дел.

А я слушал и смотрел. Профессиональная привычка психолога, наблюдать за тем, чего не говорят вслух. За тем, как двигаются руки, куда уходит взгляд, как меняется ритм дыхания.

В кабинете на Петроградской это позволяло понять, где именно клиент не договаривает. Здесь — когда и кто именно готовится выстрелить.

Я не сразу понял это. Нельзя сказать, что с первой минуты я что-то почувствовал. Скорее это была наблюдательность из прошлой жизни, которая в какой-то момент выдала нужный результат.

Охранник у дальней стены, справа от меня, в тени за крайней колонной. Он стоял не так. Не агрессивно и не демонстративно. Просто чуть иначе.

Вес на правой ноге. Рука у воротника куртки, не за пазухой, а именно у воротника, как держат, когда нужно быстро дотянуться до внутреннего кармана.

Голова опущена чуть вниз, взгляд направлен не в сторону переговорного стола, а чуть левее. Туда, где сидел Мастанджело.

Я посмотрел на него еще раз.

Слишком неподвижный. Охранники обычно двигаются, переносят вес, оглядываются и реагируют на звуки. Этот стоял как человек, который ждет конкретного момента и экономит движения. Это не охранник, подсказал внутренний голос. Это исполнитель.

Я быстро просчитал варианты. Витторио Феррара пришел сюда не за компенсацией. Он пришел убрать Мастанджело! Без главного мозга Пистолоцци рассыплются на фракции. Гальярди против Толстяка, Малыш против всех, возникнет хаос, как минимум, на несколько месяцев. И в этом хаосе Феррара смогут спокойно забрать все, что захотят. Клуб, все маршруты и точки.

Умный план. Грязный, но умный.

Проблема состояла в том, что если это случится здесь, то я как человек Феррара, стоящий в двух метрах от места преступления, автоматически становлюсь либо свидетелем, которого нужно убрать, либо участником, которого Пистолоцци будут искать до конца своих и моих дней.

Оба варианта мне не нравились.

Именно здесь и сейчас я понял, что у меня нет больше ни Пистолоцци, ни Феррара. Есть только я. Геннадий Иванович Рябов в теле Винсента Ла Руссо. Кандидат психологических наук. Бывший семейный терапевт. Нынешний громила и торпеда на побегушках у мафии.

И мне нужно принять решение примерно за секунду, до того, как охранник сделает свое дело.

Переговоры в тот момент свернули в отношении Галанте. Мастанджело только что произнес:

— Мы не намерены мешать вашим деловым интересам в отношении Кармине, — что в переводе с дипломатического означало «делайте с Галанте что хотите, нас только не втягивайте».

Дон Витторио что-то начал отвечать.

Охранник у дальней стены чуть выпрямился.

И тут я сказал. Негромко, но достаточно, чтобы услышали оба стола:

— Галанте не доживет до следующего лета.

Наступило молчание.

Все посмотрели на меня.

А я стоял и глядел прямо перед собой, стараясь изобразить человека, произнесшего очевидную вещь и искренне не понимающего, почему она вызвала такую реакцию.

— Это не угроза, — добавил я. — Просто наблюдение. Человек, который ссорится одновременно со всеми, кто сильнее его, как правило, не успевает состариться. Особенно если сам об этом не знает.

Молчание длилось несколько секунд. Во время таких пауз обычно решаются важные вещи.

Мастанджело смотрел на меня, и в его светлых глазах появилось новое выражение. Не одобрение и не удивление. Нечто похожее на переоценку. Это когда шахматист видит ход, которого не ожидал от соперника, и заново оценивает позицию.

Витторио Феррара нахмурился. Это была не его задумка, он явно не понимал, зачем его солдат вообще открыл рот.

Сантини не изменился в лице. Но пальцы на крае стола чуть сжались. Тот, кто умеет читать людей, видит и это.

Никто ничего не сказал.

Переговоры продолжились, но что-то изменилось. Так бывает, когда в закрытом помещение открывают форточку, сразу происходят невидимые изменения.

Охранник у дальней стены снова опустил взгляд на Мастанджело.

Переговоры шли к какому-то туманному завершению: ни компромисса, ни войны, просто еще один разговор, после которого все разойдутся и ничего не изменится. Еще десять минут, и все.

Но ровно этих десяти минут у исполнителя и не было!

Я увидел, как правая рука начала двигаться. Я не думал ни мгновения. Тело Винсента Ла Руссо умело реагировать сразу, не спрашивая разрешения у мозга. Полезное качество, кстати.

И сделал шаг. Резко, влево и вперед, заходя за спину Мастанджело.

Выстрел прогремел в тот момент, когда я уже был там.

Боль появилась через долю секунду после грохота, резкая, горячая, в левом плече. Пуля прошла навылет.

Это я понял сразу, ощущение такое, будто кто-то взял раскаленный прут и протащил его сквозь руку. Я отлетел на полшага, но устоял.

Потом начался хаос.

Честно говоря, хаос в исполнении двух вооруженных итальянских банд в закрытом помещении — совсем не то, что показывают в кино. В кино красиво падают за укрытия, стреляют с обеих рук и говорят что-нибудь запоминающееся.

В реальности все кричали одновременно, несколько человек опрокинули стол, кто-то выстрелил в потолок, лампа на столбе мигнула и погасла. Кто-то матерился в темноте по-итальянски с такой страстью, что это звучало почти как молитва.

Исполнитель получил от Мастанджело ответную пулю, старик среагировал мгновенно, несмотря на возраст. Я не видел точно, как это произошло, плечо горело огнем, в глазах все плыло, но звук был характерный.

Потом все стихло так же внезапно, как началось. Боссы проявили благоразумие и решили не стрелять дальше, чтобы не перебить всех, как цыплят. Мастанджело показал, что умеет держать горячие эмоции в прохладном месте.

А я стоял, держась за плечо. Кровь текла по руке и капала с пальцев на бетонный пол. Это неприятно. Но мозг психолога, умеющего отделять аффект от анализа, отметил, что артерия не задета, иначе я бы уже не стоял.

Люди расходились. Быстро, без церемоний. Мафиозная стрелка без результата прекращается примерно с той же скоростью, с какой начинается. Все слишком напуганы и злы, чтобы продолжать.

Витторио Феррара прошел мимо меня. Остановился на секунду. Посмотрел на рану и заглянул мне в лицо. Ничего не сказал и пошел дальше.

Сантини, проходя, бросил долгий ничего не выражающий взгляд. Какие он сделал выводы — кто ж его знает? Но они явно были. Это называется «переоценка актива», подумал я. Надеюсь, в мою пользу.

Мастанджело подошел последним. Его люди уже грузились в машины. Он отстал на несколько секунд намеренно, конечно. Подошел ко мне и молча посмотрел на плечо.

В его молчании было больше, чем я думал.

— Ты сделал совсем не то, что я тебе говорил, — произнес он наконец. Тихо, слышно только мне.

— Так уж получилось.

— И не то, что они тебе сказали.

— Да, так тоже бывает.

Снова молчание.

— Зачем ты так сделал?

Я подумал секунду. Не о том, что ответить, а о том, чтобы это выглядело искренне.

— Потому что война мне не выгодна, — сказал я. — Ни с одной стороны.

Мастанджело смотрел на меня еще несколько секунд. Потом едва заметно кивнул. Не одобрительно, а просто принял к сведению.

— Езжай в больницу, — сказал он.

И ушел, не оглядываясь.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что это была самая скупая благодарность за спасенную жизнь из всех возможных. Впрочем, от Аурелио Мастанджело другого ожидать не приходилось. За семьдесят лет жизни он, видимо, решил, что слово «спасибо» стоит приберечь для действительно особого случая.

А я только что закрыл его своим телом от пули. Недостаточно особый случай, как понял я. Ну и ладно.

В больницу Линкольна меня привез один из людей Пистолоцци. Молча, без вопросов, высадил у приемного покоя и уехал, как будто подбросил кого-то до метро.

Больница Линкольна, Саут-Бронкс, поздняя ночь. Длинные коридоры с линолеумом цвета хаки. Но не потому, что кто-то так задумал, а потому что так получается, когда долго моют пол хлоркой.

За стойкой регистрации медсестра в очках, лет пятидесяти, читает «TV Guide». На обложке — Фарра Фосетт. Актриса, которую в этом году знала вся Америка и которую я, в другой жизни, видел только в старых документалках по истории поп-культуры.

На стене плакат — президент Картер смотрит со стенда Министерства здравоохранения и призывает бросить курить. Под плакатом пепельница.

— Огнестрельное? — спросила медсестра, не поднимая глаз от журнала.

— Навылет, — сказал я. — Неловко обращался с оружием.

— Вот как? Какое плечо?

— Левое.

— Садитесь.

Я сел на каталку. Потолок надо мной белый, в трещинах, с желтым пятном от давней протечки в левом углу. Трещина была длинная и ветвистая, напоминала реку на карте или нейронную сеть. А может маршрут, по которому я шел последний месяц, без плана, по ситуации, от одного поворота к следующему.

Геннадий Иванович, сказал я себе, глядя в потолок. Ты только что выжил в ситуации, из которой мало кто умудрился бы выбраться. В третий раз за месяц. Это статистически невозможно! И тем не менее…

Джорджи появился через двадцать минут. Я не спрашивал, как он узнал где я, некоторые вещи в этом мире работали без объяснений. Он просто пришел, как приходят люди, которые считают, что их место рядом, когда все плохо. Сел на стул у стены. Поставил локти на колени.

Молчал.

Это само по себе было необычно. Джорджи молчал только, когда думал или когда все было слишком серьезно для лишних слов. Видимо, сейчас второй вариант.

— Ну и как? — спросил он наконец.

— Нормально. Навылет.

— Это хорошо.

— Говорят, артерия цела.

— Я в этом ничо не понимаю.

— Ну и ладно.

Джорджи кивнул. Слов ему по-прежнему не хватало. И тут я понял: он же был без выпивки!

В таком состоянии напарник сумел сформулировать только один вопрос, который я сам бы задал себе, находясь на его месте:

— Ты за кого там был?

Простой вопрос. Без обвинения, без подтекста, он просто спросил. Как напарник, который имеет на это право. В конце концов, как солдат Пистолоцци.

Я посмотрел в потолок на трещины и на желтое пятно.

— За себя, — сказал я.

Джорджи переваривал это целую минуту. Еще дольше, чем все остальные слова сегодня.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно.

Затем вошел врач. Молодой. Строгий. Посмотрел на рану. Что-то сказал про анестезию, швы и недельный покой. Я на все кивал.

Врач велел лечь.

Я лег на спину, пока он обрабатывал рану.

Когда-нибудь это должно кончиться, подумал я, глядя в потолок. Хотя, возможно, еще и не скоро. Но на сегодня, пожалуй, вполне достаточно.