Мастанджело позвонил в восемь утра.

Не в дверь, а по телефону. Коридорный аппарат на моем этаже надрывался так, что я услышал его сквозь стену и сквозь сон, который, честно говоря, сном назвать можно было лишь условно. Назовем это «горизонтальным состоянием с закрытыми глазами».

Я встал. Дошел до коридора. Снял трубку.

— Ла Руссо.

— Жду тебя, — сказал Мастанджело. — Через час. Кафе «Санта Лючия» на Артур-авеню. Приходи один.

И бросил трубку.

Вот и весь разговор. Ни «доброе утро», ни «как здоровье после вчерашнего».

Хотя после вчерашнего здоровье было примерно никакое. Ребра, те самые, которые Маккормик отметил в подвале Константиноса, а потом добавили люди Гальярди, напоминали о себе при каждом вдохе. На правой скуле наливался синяк, который к утру приобрел цвет итальянского флага, только без зеленого оттенка.

Я посмотрел на себя в зеркало в ванной. Отражение глядело в ответ с нескрываемым состраданием.

— Ничего, — сказал я своему отражению. — То ли еще будет.

Отражение промолчало, но явно выражало со мной согласие.

В кармане я сжимал жесткий конверт с 50 тысячами долларов. Деньги местами были смяты, надорваны и даже выпачканы в крови. Частично моей, частично моих «дорогих коллег», которые вчера чуть было со мной не покончили. Вовремя вмешался консильери. Старик Мастанджело, как к нему не относись, но он спас меня. Причем в моменте атмосфера в клубе накалилась настолько, что боссы даже забыли о моем долге в 50 штук! Ведь на кону стояло нечто более ценное — жизнь человеческая…

Теперь же купюры были аккуратно посчитаны и упакованы. И я решил передать их не главному боссу — если б вы были вчера в клубе «Везувий», то поняли бы, почему мне так не понравился дон Альдо «Малыш» Пистолоцци — а именно Аурелио Мастанджело. Старик не только спас мне жизнь, но и в каком-то смысле взял на поруки.

Интересно, а кто те два малосимпатичных типа, которые шли за мной от самого моста через Ист-Ривер? Я все понимаю. Большие деньги в кармане. При других обстоятельствах я б сам себя сейчас ограбил! К тому же, у меня куча врагов сразу в нескольких бандах. Пистолоцци. А теперь и Феррара.

Но не ходить же теперь везде с телохранителем? Сам должен уметь решать свои проблемы.

Я огляделся. Типы сразу куда-то делись. Показалось? Паранойю тоже никто не отменял.

Артур-авеню в Бронксе — это то место, где Италия притворяется, что была здесь с доисторических времени. Тут все было итальянским, мясные лавки с подвешенными окороками, сырные магазины с запахом, от которого кружилась голова, пекарни с витринами, заставленными хлебом таких форм, что в каждой угадывался художник, которого жизнь направила не туда. Даже граффити на стенах были как будто красивее, чем в остальном Бронксе.

Кафе «Санта Лючия» занимало угловое помещение, маленькое, темное, с полудюжиной столиков и стойкой, за которой стоял пожилой итальянец с усами, явно видавшими лучшие времена. На стене висел календарь с видом Неаполитанского залива и портрет Папы Павла VI (тот умер в этом же августе, я помнил), с траурной лентой в уголке.

Над стойкой тихо бурчал телевизор «Зенит» (и это не шутка, в США был производитель электроники с «чисто питерским» названием) с деревянными боковинами. Показывал утренние новости, президент Картер, как всегда, что-то говорил про инфляцию.

Мастанджело сидел в дальнем углу, спиной к стене, лицом к двери. Разумеется.

Я видел его вчера в полутьме «Везувия», избитый и не вполне в сознании, и успел составить только общее впечатление, отметив для себя, что он просто старик. Сейчас, при дневном свете, я уточнил увиденное.

Это в самом деле немолодой человек, но который умудрился состариться, не потеряв ни грамма из того, что делает людей опасными.

Лет семьдесят, не меньше. Редкие седые волосы, зачесанные назад.

Лицо как карта города, которой много пользовались, изрезанное, точное, каждая морщина на своем месте. Руки лежали на столе спокойно, как у человека, которому незачем суетиться, потому что все суетятся вокруг него.

Одет скромно. Темный пиджак, белая рубашка без галстука.

Пуговица у воротника расстегнута, единственная вольность. Перед ним стояла маленькая чашка эспрессо и стакан воды. Ничего больше.

Я сел напротив.

— Неужто деньги принес, Винни? — спросил он без предисловий.

— Вы правы, дон Аурелио, — я положил конверт на стол и на всякий случай сделал шаг назад. — Все до цента.

Мастанджело не спеша открыл конверт, пересчитал купюры, едва заметно кивнул. И ровно с тем же чувством промокнул рот салфеткой. В этом не было никакой позы. Он просто так решал дела.

— Больно? — спросил он наконец.

Он посмотрел на мой синяк. Потом на ребра, ну, не на ребра, но на то, как я сел, осторожно, чуть боком.

— Терпимо.

— Хорошо, — сказал он без особого сочувствия. Просто принял к сведению.

Подошел официант, мальчишка лет семнадцати с таким серьезным лицом, будто он здесь не кофе разносил, а государственные тайны. Я заказал эспрессо.

Официант кивнул и ушел с достоинством человека, выполнившего важное поручение.

Мастанджело молчал. Не демонстративно, не давяще, просто ничего не говорил, как человек, который давно понял, что торопливые слова стоят дешевле воздуха.

Я тоже молчал. Из профессионального уважения к паузе.

Принесли кофе. Я взял чашку.

Эспрессо был хорошим, густым, горьким, настоящим, не той бурдой, которую заваривали у Тони в баре.

— Ты знаешь, что тебе нужно сделать, — сказал наконец Мастанджело.

— В общих чертах.

— В деталях, — поправил он. — Придешь к Феррара. Подтвердишь, что готов работать. Не объясняй лишнего. Люди, которые много говорят, вызывают подозрение. Просто скажи, что готов. И жди.

— Чего?

— Конкретного задания. Они обязательно дадут тебе его. Все дают задание новым людям, чтобы проверить и привязать к себе. Как только это случится, немедленно сообщишь мне. — Он достал из кармана пиджака сложенный листок, бросил на стол. — Телефон. Звони только из автомата. Никогда с одного и того же дважды подряд.

Я взял листок. Семь цифр, написанных аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Человек, который так пишет, явно получил образование еще в другую эпоху.

— Куда идти к Феррара?

— «Дон Страпон». Клуб на Тремонт-авеню. Ты его знаешь.

Знаю. Еще как знаю. Из-за этого клуба я когда-то и начинал все это дело.

— Кто там сейчас главный?

Мастанджело чуть помедлил. Не потому что не знал, а потому что решал, что стоит мне сказать.

— Витторио Феррара. Племянник старого Доменико. Лет тридцать пять, горячий нрав. Рядом с ним всегда Лука Сантини, тот постарше, поспокойнее, реально принимает решения. Витторио командует, Сантини думает. Запомни разницу.

— Запомнил.

— И еще одно. — Он поднял глаза от чашки, первый раз за все время посмотрел прямо. Глаза у него были светлые, серовато-голубые, совсем не итальянские. Неожиданные на этом лице. — Ты умный человек, Ла Руссо. Это видно. Не знаю, что с тобой произошло за последние недели, но что-то случилось.

Я промолчал.

— А умным людям, — продолжил мой собеседник, — свойственно думать, что они умнее остальных. Иногда это правда. Иногда нет. — Он немного помолчал. — Не пытайся играть сразу в несколько ворот. Одна игра — одни правила. Сейчас твоя игра — это Феррара. Все остальное потом.

Это было предупреждение. Сформулированное так, что при желании его можно даже принять за добрый совет. Но Геннадий Иванович Рябов двадцать лет слушал людей и умел различать эти вещи. Обольщаться не стоило.

— Понял, — тем не менее сказал я.

— Хорошо. Просто наблюдай, слушай, запоминай. И докладывай мне, — повторил он, как моя школьная учительница. Ее любимое выражение было «повторение — мать учения».

Старик взял чашку, сделал последний глоток и поставил обратно. Встал, медленно, но без усилия, как человек, который давно договорился со своим телом об условиях сосуществования.

— За кофе заплатишь ты, — сказал он. — У меня нет мелочи.

Еще бы! Я постарался отдать долг Пистолоцци крупными купюрами!

А он ушел. Не попрощался. Просто вышел в дверь, и она закрылась за ним. Тихо, как будто даже дверь побаивалась сильно хлопать в его случае.

Я смотрел ему вслед.

Наблюдай, слушай и докладывай.

Интересно, как скоро он выйдет со мной на связь в следующий раз?

Пожалуй, Мастанджело — единственный здесь, кого я по-настоящему боюсь, подумал я. И не потому что кричит, как раз наоборот, он никогда не кричит. С натяжкой и глубоко не вдаваясь в психологическую терминологию, это можно было бы назвать отрицательным обаянием.

Я допил кофе. Позвал официанта. Заплатил за двоих.

За окном Артур-авеню просыпалась под звуки итальянской речи, запах свежего хлеба и отдаленные гудки мусоровоза. Обычное утро Бронкса. Мне предстояло идти знакомиться с людьми, которые дважды пытались меня убить.

В общем, день обещал быть интересным.

До Тремонт-авеню я добрался на метро, в старом вагоне «IRT», облепленном граффити снаружи и изнутри так плотно, что оригинальная краска угадывалась только в труднодоступных местах у потолка.

Граффити в нью-йоркской подземке 1978 года –это уже не вандализм, это искусство. Пройдет еще лет двадцать, и это все станет частью культуры. Пока же просто воняло краской и мочой.

Я вышел на станции, поднялся по лестнице и остановился на углу.

Тремонт-авеню жила обычной бронкской жизнью: всюду сновали уличные торговцы с тележками, с угла доносился запах жареного мяса, двое пуэрториканцев о чем-то громко спорили у стены аптеки, без злобы, но кричали так, словно хотели убить друг друга.

Мимо прокатил велосипедист с транзистором на багажнике. Chic, «Le Freak», сезонный хит, от которого в этом году некуда было деться.

«Дон Страпон» находился в середине квартала.

Я подошел и остановился на противоположном тротуаре.

Снаружи клуб выглядел почти так же, как в воспоминаниях Винсента, а точнее, в обрывках его памяти, которые иногда всплывали без предупреждения, как старые фотографии из чужого альбома.

Двухэтажное здание из красного кирпича.

Вывеска новая, не та, что была раньше, буквы другого шрифта, чуть крупнее. Феррара явно обновили экстерьер под себя, но без особой фантазии.

Над входом маркиза в черно-белую полоску. У двери двое в куртках. Один курил, второй смотрел в пространство с выражением человека, чья основная функция — выглядеть устрашающе. Получалось так себе.

Я стоял и смотрел.

Из-за этого здания меня едва не убили. Дважды. Из-за него мне влепили долг в пятьдесят тысяч. Из-за него меня вчера отделали в «Везувии». Те самые люди, чьи имена теперь навечно вписаны в мой личный список врагов.

Клуб самый обычный. Таких на Тремонт-авеню по три штуки в каждом квартале.

И из-за этого все и случилось⁈

Профессиональный опыт подсказывал, что все именно так. Люди воюют, предают, гибнут и калечат друг друга из-за вещей, которые снаружи выглядят совершенно непропорционально трагедии.

Клуб. Дом. Женщина. Слово, сказанное не так. Двадцать лет семейной терапии — это двадцать лет наблюдений за тем, как люди разрушают жизни из-за мелочей, которые при ближайшем рассмотрении оказываются вовсе не мелочами. Просто снаружи так не выглядят.

Я перешел улицу.

Когда я подошел, охранник у двери затушил сигарету. Второй перестал смотреть в пространство и начал смотреть на меня.

Оба крупные, оба в одинаковых кожаных куртках, темно-коричневых, с широкими лацканами, которые в этом году носил буквально каждый второй в Бронксе.

Мода семьдесят восьмого щедра на кожаные куртки и жестока ко всему остальному.

— Закрыто, — сказал тот, что курил.

— Вижу, — ответил я. — Мне не нужен клуб. Мне нужен Витторио Феррара…

Они смотрели на меня с той особой смесью подозрения и любопытства, которая бывает у охранников, когда к ним приходит кто-то незнакомый и называет имя, которое называть не принято.

— Ты кто? — спросил второй.

— Винсент Ла Руссо.

Они среагировали, как полагается. Постарались скрыть реакцию, но я заметил легкое изменение в позе первого и быстрое переглядывание между собой. Имя они явно где-то слышали. Но что именно знали обо мне — другой вопрос.

— Подожди, — сказал первый и потянулся к двери.

Я так и сделал. Мимо по улице прошла пожилая итальянка с сумкой из супермаркета, посмотрела на меня, на охранников, на вывеску и прибавила шагу. Умная женщина. Опыт подсказывал ей, что у таких дверей лучше не задерживаться.

Первый охранник исчез внутри. Второй остался и смотрел на меня без особой враждебности, но и без тепла, так смотрят на незнакомого пса, когда еще не решили, кусается он или нет.

— Холодно сегодня, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

— Нормально, — ответил он.

Разговор не задался.

Я огляделся. У ближайшего угла стояла телефонная будка, та самая категория объектов, по отношению к которым я теперь испытывал смешанные чувства.

Из-за будки, аналогичной этой, меня обстреляли. Из такой будки я разговаривал с Альберто Палермо. Пока в нашу сторону не вырулил «Кадиллак». Телефонные будки в моей нынешней жизни играли роль, которую в прошлой играл диван пациента, это места, где происходит что-то важное и необратимое.

В будке висел телефонный справочник на цепочке, потрепанный, без обложки, с выдранными страницами от «А» до «Д». В Нью-Йорке 1978 года справочник — как живой организм, который постепенно пожирает сам себя.

Дверь открылась. Первый охранник вернулся.

— Иди, — сказал он. — Третий этаж.

— Лифт есть?

— Поднимешься по лестнице, не сломаешься.

— Прекрасно, — сказал я.

Ребра выразили несогласие с этой новостью, но промолчали. Какие воспитанные ребра.

Внутри «Дон Страпон» был другим, чем снаружи. Снаружи это обычный бронкский клуб.

А сейчас я увидел что сюда вложили неплохие деньги. Феррара постарались украсить интерьер. Темное дерево, красный бархат на банкетках, бар с зеркальной стенкой и рядами бутылок, расставленных как солдаты на параде. Хрустальные бокалы на полках.

Пол из темной плитки, чистый. Клуб явно не открывался до вечера. И убирались здесь тщательно. Хотя днем здесь как-то чересчур пусто и немного торжественно, как в церкви между службами.

Меня провели через зал, мимо столиков со сложенными на них стульями, небольшой эстрады с микрофонной стойкой и бара, за которым молодой человек в фартуке протирал стаканы и делал вид, что не смотрит на меня. Хотя смотрел изо всех сил, разумеется.

Лестница нашлась в глубине, за тяжелой портьерой. Узкая, с истертыми деревянными ступенями, которые помнили, судя по всему, еще предыдущих владельцев. Я поднимался медленно, не от усталости, а потому что каждая ступенька давала время подумать.

Чего они от меня ждут, спрашивал психолог внутри меня.

Объяснений, отвечал я сам себе. Всегда ждут объяснений. Почему пришел, что предлагаешь, чего хочешь взамен. Стандартная структура любых переговоров.

И что я скажу?

Как советовал старик, говорить нужно меньше. Тот, кто говорит много, вынужден объяснять. А тот, кто объясняет, похож на оправдывающегося и защищающегося. Такой всегда выглядит виноватым.

На третьем этаже охранник постучал в дверь, дважды. Подождал. Толкнул и впустил меня.

Комната была небольшой. Рабочий кабинет, не парадный зал.

Стол, несколько стульев, окно с жалюзи, закрытыми наполовину. Сквозь щели просачивался дневной свет и виднелась часть Тремонт-авеню снизу: мусоровоз, двое мужчин у стены, кошка на подоконнике дома напротив. За столом сидел Витторио Феррара.

Лет тридцать пять, как и говорил Мастанджело. Темные волосы, зачесанные назад и прихваченные бриолином, модно по меркам семьдесят восьмого, хотя дискотечная эпоха уже начинала уходить в небытие, уступая монстрам рока…

Лицо красивое, правильное, с тем выражением врожденной уверенности, которое бывает у людей, выросших в убеждении, что мир устроен в их пользу. Костюм темно-синий, хорошего кроя, не нью-йоркская готовая одежда, что-то поприличнее.

У окна стоял второй человек, тот, кого Мастанджело назвал Лукой Сантини. Лет пятьдесят, плотный, в пиджаке без галстука. Руки скрещены на груди. Лицо спокойное и внимательное. Смотрит на меня так, как опытный игрок на новые карты, без азарта, оценивая масть.

Это и есть человек, который принимает решения. Это я понял сразу.

— Ла Руссо, — тем временем сказал дон Витторио. Просто произнес мою фамилию, как будто попробовал вино, определяя, какое оно на вкус.

— Он самый, — сказал я и сел на стул напротив, не дожидаясь приглашения.

Дон Феррара чуть поднял бровь. Сантини у окна нисколько не изменился в лице.

— Смелый, — констатировал босс конкурирующей группировки.

— Или глупый, — добавил я. — Решите сами.

Дон Витторио посмотрел на Сантини. Тот чуть качнул головой, едва заметно, но я уловил. Что-то этот жест означал. Возможно, знак: пусть говорит.

— Зачем пришел? — спросил Феррара.

— Работать.

— У тебя есть работа. У Пистолоцци.

— Была, — поправил я. — Вчера меня чуть не убили…

Бандиты переглянулась и, как мне показалось, с трудом сдержали смех. Ведь, по моим данным, за последнее время они сами уже дважды покушались на мою жизнь. Ну или во всяком случае позволили себе дважды припугнуть меня и моих коллег по банде Пистолоцци, с использованием автоматического оружия.

— Вчера чуть не убили. Свои же, — на всякий случай уточнил я.

Еще одна пауза.

Витторио посмотрел на мой синяк. На скулу. На то, как я сижу, все так же чуть боком, стараясь не тревожить ребра.

Я сказал правду и она видна невооруженным глазом. Лучший аргумент из возможных.

— Слышали, — сказал Сантини от окна. Первый раз он подал голос, негромко и ровно. — Говорят, тебя обвинили в том, что работаешь на нас.

— Да.

— Хотя ты не работал.

— Нет еще.

— Но теперь ты пришел сам, — сказал Сантини.

— Так и есть, пришел, — согласился я.

Снова молчание. На этот раз длиннее. За окном мусоровоз загрохотал баками, звук, который врывался в любую тишину без предупреждения.

Сейчас, наконец, расскажут, зачем покушались на мою личность? Или продолжат играть в молчанку?

Дон Витторио откинулся на спинку кресла.

— И зачем ты нам? — задал он еще более прагматичный вопрос. — Объясни-ка нам.

— Я знаю Пистолоцци изнутри, — ответил я, как отличник, выучивший все билеты для экзамена наизусть. — Знаю их людей, маршруты, кто кому платит и кто на кого стучит. Знаю, где у них слабые места. Такие знания стоят больше, чем еще один солдат с пушкой.

Феррара посмотрел на Сантини. Тот пристально смотрел на меня. Возможно, именно он отдавал приказ о моем расстреле на улице. Но по каким-то причинам начатое до конца не довели. И вот я сидел здесь, живой и даже относительно здоровый.

— Докажи, что ты можешь быть полезен, — сказал Сантини.

— Дайте мне любое задание, — у меня уже был заготовлен ответ, — И я все вам докажу!

Это правильный ответ. Не тот, которого они ждали. Возможно они думали, что я начну выкладывать все немедленно, торопливо, чтобы произвести впечатление.

Вместо этого я перевернул фрейм: сначала доверие, потом информация. Агент который хочет понравиться, так не работает. Так говорит человек, которому есть что предложить и который знает себе цену.

Сантини это понял. Я видел это по едва уловимому изменению в его позе. Плечи чуть опустились, руки разошлись. Крошечный сигнал о том, что он слегка расслабился.

— Подождешь нашего решения, — сказал дон Витторио, вставая. Разговор был окончен. — Мы с тобой свяжемся.

— Как? — спросил я.

— Пусть это тебя не волнует.

Охранник у двери тронул меня за плечо, мол, пора идти. Я встал, кивнул обоим и пошел к выходу.

В дверях я обернулся, не потому, что хотел что-то добавить, а только чтобы снова увидеть их. Не надо уходить так, будто торопишься.

Дон Витторио уже уткнулся в какой-то журнал на столе. А вот Сантини все еще провожал меня взглядом.

Я кивнул ему. Он не ответил. Но и этого мне было достаточно.

На улице я остановился, прислонился к стене соседнего здания и сделал несколько глубоких вдохов. Ребра напомнили, что этого делать не стоит. Я проигнорировал их совет.

Подведем итоги. Я только что пришел к людям, которые дважды пытались меня убить, и попросил у них работу. И они не убили меня сразу. Думаю, это можно считать успехом!

По Тремонт-авеню бежали прохожие. Мать с коляской. Школьник с портфелем. Старик с газетой под мышкой. Все они понятия не имели, что только что произошло в кабинете на третьем этаже клуба с вывеской в черно-белую полоску. Впрочем, я и сам до конца не понимал этого.