Первого соперника звали Рамон. Это я узнал случайно, когда вышел на пятак, кто-то со скамейки крикнул: «Давай, Рамон!». С той интонацией, с которой кричат человеку, которого знают и на которого поставили солидную сумму.

Рамон был примерно моего роста, но килограммов на десять легче. Жилистый, быстрый, с той особой пружинистостью в ногах, которая предупреждала, что этот человек явный профессионал в бойцовском деле.

Возраст лет двадцать пять. На груди татуировка с картой Пуэрто-Рико и датой рождения. Смотрел на меня спокойно, с легким прищуром.

Оценивал меня. Я тоже его оценивал.

Скоростной боец, отметил психолог в моей голове. Будет работать первым номером. Атаковать раньше, чем ты успеешь среагировать. Рассчитывает на то, что ты либо запаникуешь, либо начнешь гоняться за ним, и потратишь силы впустую.

Константинос ударил в ладоши. Никакого гонга не было. Просто хлопок, и все началось.

Рамон действительно атаковал первым. Быстро, с правой, целясь в подбородок.

Я не успел отработать блок, просто отшатнулся.

Кулак прошел в сантиметре от уха. Толпа загудела.

— Бешеный! — крикнул кто-то сзади. — Ты что, спишь на ходу⁈

Нет, мысленно ответил я. Наблюдаю.

Рамон атаковал снова. И снова. Короткие серии, каждый раз с немного другого угла.

Я уходил, пропускал, снова уходил. Один раз пропустил нормально, в ребра, слева. Больно. Действительно больно. В мозгу появилось нечто похожее на панику.

Спокойно, сказал я себе. Ты видел этот бой раньше. Жилистый и медведь.

Жилистый работает скоростью. Медведь ждет своего момента.

Сейчас мне надо стать медведем.

Я начал пропускать намеренно. Не подставляться, нет, просто перестал убегать. Встал чуть устойчивее. Дал Рамону понять, будто я устал. Что я медленный и меня можно достать.

Рамон поверил. Они все верят, потому что это выглядит правдоподобно. Потому что это и есть правда. Я был медленнее. Но не настолько.

Он зашел с левого фланга, и вот тут я смог сделать то, что готовил все это время. Не я принял решение. За меня сработал рефлекс.

Резкий шаг вправо, смещение корпуса, и правая рука ударила коротко, без замаха, прямо в челюсть.

Рамон не упал сразу. Сделал шаг назад. Потом еще. Потом сел на задницу.

Толпа взорвалась криками.

Я стоял над ним и думал о том, что Геннадий Иванович Рябов только что отправил человека в нокдаун. В 1978 году. В подвале под прачечной в Бронксе.

Это было, подумал я, эффектно.

Рамон попытался встать. Не смог. Константинос хлопнул в ладоши один раз, коротко и быстро. Все.

В углу Рамону поднесли воду. Кто-то из пуэрториканцев у стены что-то крикнул, не злобно, скорее удивленно. Рамон отмахнулся, не без достоинства.

Константинос поймал мой взгляд и чуть кивнул. Мол, неплохо.

Я вернулся за занавеску. Сел на скамейку. Посмотрел на руки, они почти не дрожали.

Почти.

Между боями прошло минут двадцать. Толпа пила, курила, спорила о ставках. Кто-то принес тарелку жареных колбасок, и запах горячего мяса странно смешался с запахом крови и дыма.

Я сидел за занавеской, пил воду из ведра (решил не думать, откуда она), и думал о том, что у меня впереди еще два боя. И что первый, при всем уважении к Рамону, был разминкой.

Константинос заглянул за занавеску.

— Готов?

— Нет. Но это не имеет значения.

— Следующего зовут Шон Маккормик. Ирландец из Вудлона.

— Что о нем знаю?

— Много весит. Много бьет. Мало думает.

— Это диагноз или характеристика?

— По мне одно и то же. — Константинос уже уходил. — Он старше тебя лет на десять. И тяжелее килограммов на пятнадцать.

— Отлично. Что-нибудь ободряющее напоследок?

Он остановился. Подумал.

— Он медленный, — сказал Константинос. — Но если попадет, ты не встанешь.

— Это чтобы меня приободрить?

— Это для сведения. Приободрить за отдельную плату.

Занавеска опустилась.

Шон Маккормик вышел на пятак, и толпа, преимущественно итальянская, притихла. Не из уважения. А из почтительности.

Он был большой. По-настоящему большой, не так, как принято говорить о крепких парнях. Килограммов сто десять, не меньше, с руками, которые, казалось, были приделаны к плечам напрямую, минуя шею.

Рыжеватые волосы, стриженные коротко. Нос, не однажды переломанный, судя по рельефу, трижды. На скулах старые шрамы цвета слоновой кости.

Он посмотрел на меня. Без злобы, без азарта. Просто оценил расстояние.

Это, сказал психолог в моей голове, человек, который дерется не ради денег.

Он делает это потому, что умеет. И привык так делать.

Хлопок Константиноса.

Маккормик двигался медленно. Я не шутил, когда внутренне согласился с Константиносом, он действительно был медленный.

Каждый его шаг был уверенным, как движение чего-то очень тяжелого и неотвратимого. Как мусоровоз. Мусоровоз тоже едет медленно, пока не въедет тебе в бампер.

Теперь уже я играл роль жилистого. Держал дистанцию. Двигался. Нырял под его руки, они были длинными, черт возьми, удивительно длинными для такого корпуса.

Первый удар я пропустил в плечо. Не в голову, повезло, тело среагировало само, чуть довернулось. Но даже в плечо я почувствовал так, словно меня ударили кувалдой. Я отлетел на полшага, ребра заныли.

Толпа ахнула.

— Ла Руссо! — голос Джорджи. Он все-таки пришел. Я услышал его где-то сбоку. — Не лезь в клинч, он тебя там задавит!

Полезная информация. Спасибо, Джорджи.

Маккормик не разговаривал. Не злился. Просто шел вперед, планомерно и неотвратимо, как сборщик долгов, и вот тут мне стало смешно, потому что метафора была слишком точной для моей ситуации.

Хорошо, сказал я себе. Думай. Ты психолог. Что ты знаешь про этого человека?

Он привык побеждать давлением. Он не умеет проигрывать позиционно.

Если его лишить уверенности, если он промахнется несколько раз подряд, он начнет торопиться. А торопливый тяжелый боец это уже другой противник.

Я начал уходить. Не убегать, именно уходить. Чуть вправо, чуть влево. Заставлял его тянуться. Ускорять шаг. Один раз он дотянулся, снова попал в плечо, снова как удар кувалдой, но я уже знал, куда это прилетит, и успел смягчить его атаку.

Второй промах. Третий.

Маккормик засопел. Не от усталости, а от досады.

Вот оно.

Он ускорился. Именно тогда, когда не надо.

Широкий замах справа, я увидел его за секунду, потому что такие замахи анонсируют сами себя, и нырнул под руку. Нанес два коротких удара в корпус, левой-правой, в то место под ребрами, про которое всякий, кто хоть раз получал туда, знает, что там не рекомендовано пропускать.

Маккормик охнул. Согнулся. Не упал, просто остановился.

Этого было достаточно.

Я ударил сверху, не в голову, а в шею, сбоку, туда, куда подсказала память Винсента. Маккормик осел на одно колено. Постоял так секунды три. Потом лег.

Тишина была почти оглушительной.

Потом кто-то свистнул. Потом еще. Потом загудело все помещение.

Джорджи появился из-за чужих спин с видом человека, который не верит своим глазам, но изо всех сил делает вид, что так и задумывалось.

— Я знал, — сказал он громко. — Я всегда знал, что ты это можешь.

— Ты же сказал «не умирай там», — напомнил я.

— Это чтобы ты не слишком возгордился, — объяснил Джорджи.

Перед третьим боем Константинос принес мне стакан воды и маленький кусок льда в тряпке. Лед для ребер. Они чертовски болели, бой с Маккормиком все-таки дался нелегко.

— Третий, — сказал Константинос, — его зовут Дантe Бруно. Приехал из Чикаго три месяца назад. Выиграл здесь восемь боев.

— Восемь?

— Подряд, — уточнил Константинос. И добавил по-настоящему ценную информацию: — Он улыбается.

— Что?

— Во время боя. Улыбается, как будто сидит на концерте. — Грек помолчал. — Мне это не нравится в людях.

— Мне тоже, — согласился я.

— Бешеный. — Он остановился у занавески. — Ставки на третий бой сейчас идут три к одному не в твою пользу.

— Понятно.

— Если хочешь, можешь не выходить. Скажем, что получил травму. Ты уже поднял приличную сумму за два боя.

Я посчитал в уме. Приличная сумма это не пятьдесят тысяч. Это хорошие деньги, но не те, что нужны.

— Сколько ставок поставлено на меня?

Константинос чуть помедлил.

— Достаточно. Если выиграешь, получишь хорошие деньги. Мои люди тоже поставили.

— Ваши люди поставили на меня?

— Они видели два боя. — Он пожал плечами. — Я за это не отвечаю.

Я встал со скамейки. Размотал и снова намотал бинт на правой, чуть плотнее.

— Выхожу, — сказал я.

Данте Бруно действительно улыбался.

Он стоял на пятаке и улыбался, не насмешливо, не злобно, а как-то спокойно, будто ему здесь было хорошо. Высокий, широкоплечий, двигался легко для своей комплекции.

Темные волосы зачесаны назад. Лет тридцати пяти по возрасту. На запястье четки, намотанные как браслет. Католик, отметил я автоматически.

Он посмотрел на меня с тем же спокойным интересом, с каким профессор смотрит на студента, пришедшего на экзамен без подготовки.

— Бешеный, — сказал он. Голос низкий, чуть с акцентом, чикагским, характерным. — Слыхал о тебе.

— Хорошее или плохое?

— Разное. — Он улыбнулся чуть шире. — Но два выигранных боя за сегодня — это серьезно.

— Приятно слышать.

— Но ты устал.

— Немного.

— Ребра болят?

— Незначительно.

— Это видно, — указал Данте Бруно, — по тому, как ты держишь левую руку.

Я опустил взгляд: действительно, левая рука опущена чуть ниже, чем нужно. Инстинктивно берег бок.

Вот почему он улыбается. Он видит все. Он умный.

Умный и самоуверенный — это тоже информация. Самоуверенные люди делают одну и ту же ошибку, они предсказуемы в своей уверенности. Они делают то, что умеют лучше всего, и не ждут, что противник узнает об этом заранее.

Хлопок Константиноса.

Данте Бруно не торопился. Это говорило само за себя. Он знал, что время работает на него. Что я устал. Что мои ребра ушиблены.

Он начал давить, планомерно, без суеты. Не так тяжело, как Маккормик, но точнее.

Каждый удар шел туда, куда надо, в левый бок, чуть ниже ребер, в то место, которое уже болело. Один раз он попал.

Второй раз я успел отвести его руку. Но затем он снова попал.

Я зашипел сквозь зубы. Толпа услышала меня.

— Винни, держись! — крикнул Джорджи откуда-то из темноты. Голос его чуть дрожал.

Держусь, согласился я мысленно. Но это не тот план, чтобы выиграть такого противника.

Данте снова улыбнулся. Он видел, что я терплю. И это ему нравилось.

Терпение присуще человеку, который уже проигрывает.

Или, поправил я себя, тому человеку, который ждет.

Я вспомнил одно простое правило, которое однажды прочитал в книге по переговорной психологии. Если человек уверен в своем преимуществе, он перестает защищать слабые места.

Потому что зачем ему это надо? Он же и так выигрывает.

Данте Бруно был правшой. Сильная сторона у него правая. Левая рука работала у него как связующая, направляющая. Когда он бил правой, всегда чуть открывал левый бок, подбородок уходил вперед.

Всегда. Без исключений. За все время боя ни разу иначе.

Я начал считать. Не удары, а паузы между ними. Раз, два, правая. Раз, два, снова правая.

Ритм как метроном. Данте не знал, что у него есть ритм. Люди никогда не знают о своих ритмах. Это, собственно, и делает психолога полезным человеком.

Толпа между тем жила своей жизнью, отдельной от того, что происходило на пятаке. Я отмечал краем глаза, вечная привычка психолога все держать под контролем.

Кто-то у скамей спорил о ставках, громко, с жестикуляцией, едва не хватая соседа за воротник. Почти все курили, и дым от дешевых сигарет тянулся к качающейся лампе и там завивался в желтоватые кольца.

Радио у дальней стены, маленький транзистор, тихо играло что-то, что я не сразу опознал. А потом опознал: Донна Саммер, «I Feel Love», и ритмичный пульс этой песни странно рифмовался с тем, что происходило на пятаке, здесь тоже ритм, и еще есть счет, который течет и его невозможно остановить, как время.

Данте попал снова. В левый бок, туда же. У меня потемнело в глазах на секунду, ровно на секунду, но не больше.

— Держи руки, чтоб тебя! — крикнул кто-то из темноты. Не Джорджи, кто-то другой.

Держу, подумал я. Просто не так, как вы думаете.

Я пропустил еще раз, специально, в плечо, это не смертельно. После чего отступил на полшага и дал себе чуть ссутулиться.

Левая рука опустилась, видимо, окончательно, наверное, совсем устала. Данте это видел, потому что именно за этим и следил.

Он улыбнулся чуть шире. Вот оно.

Когда человек решает, что выиграл, он перестает думать о том, как не проиграть. Это базовый механизм, я объяснял его студентам на втором курсе, на лекции про ошибки атрибуции.

Победитель перестает защищаться. Победитель атакует.

Данте собрался. Я видел это по тому, как чуть изменилось его дыхание, стало глубже, короче. По тому, как правое плечо отошло назад на сантиметр, выдавая то, чего он сам не замечал. По тому, как ноги перенесли вес.

Лампа над пятаком качнулась, от сквозняка, или от топота, или просто так, потому что привыкла качаться весь вечер. Тени прыгнули в сторону.

На секунду лицо Данте оказалось в темноте, потом снова в свете, и улыбка на нем была уже не спокойной, а сосредоточенной.

Он ударил.

Размах был широким и красивым, он вложил в него все силы, потому что был уверен в себе, и правая рука пошла по дуге, которую я уже видел пятнадцать раз за этот бой и которую ждал именно сейчас.

Я нырнул. Не назад, а вперед и влево, под руку, туда, где у него не было ничего, кроме открытого подбородка и чуть удивленных глаз.

Левый хук я бил коротко, без замаха, так, как это умело делать тело Винсента Ла Руссо, не спрашивая разрешения у мозга Геннадия Рябова. Снизу вверх, в точку чуть левее подбородка, туда, где проходит челюстная ветвь тройничного нерва, это я уже знал как психолог, хотя и не планировал применять эти знания таким образом.

Удар прошел правильно. Это чувствовалось, не болью, а тем, как рука вдруг встретила не сопротивление, а пустоту, потому что то, во что я ударил, уже полетело в другую сторону.

Данте Бруно не упал красиво. Он просто перестал стоять, сразу, без промежуточной стадии, как гаснет свет, когда выключают рубильник.

Колени подогнулись, корпус пошел вправо, и он оказался на опилках, лицом вверх, и смотрел в потолок с тем выражением искреннего недоумения, которое бывает у человека, когда реальность расходится с его ожиданиями кардинально и без предупреждения.

Улыбка никуда не делась. Просто стала немного растерянной.

Тишина в подвале длилась ровно две секунды. Я считал подсознательно.

Потом помещение словно взорвалось.

Кричали все: итальянцы, ирландцы, двое пуэрториканцев у стены, которые, кажется, поставили на меня в последний момент и теперь об этом не жалели. Кто-то свистел. Кто-то хлопал соседа по спине так, что тот чуть не упал.

Транзистор у стены продолжал играть Донну Саммер, и в этом было что-то сюрреалистическое, электронный пульс семьдесят восьмого года, дым, опилки, запах крови и горячих колбасок, и я стою посреди всего этого в чужом теле, в чужом времени, с кучей выигранных денег, которых у меня еще час назад не было.

— Что это было? — спросил Данте у потолка, продолжая лежать, не двигаясь.

Голос был ровным, без обиды. Профессиональное любопытство.

— Психология, — сказал я.

Он моргнул. Подумал.

— Надо же, — сказал он.

И больше ничего не добавил.

Константинос считал деньги долго и аккуратно, как человек, для которого это любимое занятие. Деньги лежали стопками на столе, мятые, разномастные, в пятнах табака и масла.

Он пересчитал дважды. Потом поднял глаза на меня.

— Пятьдесят семь тысяч четыреста, — сказал он.

Я смотрел на стопки.

Пятьдесят семь тысяч. Только что мне удалось за один вечер, тремя боями в подвале под прачечной, решить проблему, которую я не мог решить все предыдущее время.

— Вычти свой процент, — сказал я.

— Уже вычел, — ответил Константинос. — Это без него.

Я кивнул. Начал пихать деньги в карманы куртки, аккуратно, стопка за стопкой.

Джорджи стоял рядом и молчал. Это было подозрительно, Джорджи редко молчал.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто… Ты же раньше не умел так.

— Как?

— Вот так, — он неопределенно махнул рукой в сторону пятака. — Думать во время боя. Ты раньше просто бил. И тебя тоже просто били. Иногда ты выигрывал.

Иногда нет.

— Люди меняются, Джорджи.

Он помолчал.

— Мозгоправ, — сказал он наконец, с интонацией, в которой было что-то среднее между вопросом и констатацией. — Ты сейчас точно Винни Ла Руссо?

Я застегнул куртку. Похлопал себя по карману, деньги на месте.

— Кем же мне еще быть? — ответил я вопросом на вопрос.

Джорджи посмотрел на меня еще немного. Потом медленно кивнул, как человек, который решил не думать об этих странностях дальше, потому что некоторые мысли лучше не додумывать до конца.

— Пойдем, — сказал он. — Выпьем. Ты заслужил.

— Если хочешь, пей сам, — сказал я. — Мне завтра к Пистолоцци.

На улице была ночь, уже почти утро. Бронкс спал тем тревожным сном, которым спят города, не вполне уверенные в завтрашнем дне.

Где-то далеко выла полицейская сирена. Привычный звук для этих мест. Как будильник. Под ногами хрустело битое стекло.

Я шел и думал о том, что в кармане лежат пятьдесят семь тысяч четыреста долларов. Что завтра я иду к Пистолоцци. Что ребра болят серьезнее, чем я признавал вслух.

И еще о том, что когда Данте Бруно из Чикаго спросил у потолка «что это было», я ответил «психология». Это была правда. Только немного не та психология, которую он имел в виду.