Остался один день до срока.

Проснувшись, я сначала думал, что один день это много. Целых двадцать четыре часа. Тысяча четыреста сорок минут. Восемьдесят шесть тысяч секунд. Если считать секунды, то вроде и жить можно.

Потом я посмотрел на часы и понял, что уже десять утра.

Минус тридцать шесть тысяч секунд. Итого пятьдесят тысяч четыреста. Ну и как вам? А у меня на руках пятнадцать долларов и двадцать два цента. Это все, что осталось после ночи у ди Ромы.

Вернее, не совсем ночи. Скажем так, после продолжительного визита.

Все началось, как и положено историям о падении хорошего человека, с самого разумного решения.

В подпольное заведение ди Ромы я вошел около девяти вечера с тридцатью пятью тысячами долларов в сумке. По тем временам целое состояние. По моим последний шанс.

Внутри пахло табаком, потом и особым видом отчаяния, который нигде больше не встречается. Только в игорных домах и в кабинетах семейных психологов. Что в принципе одно и то же.

Помещение оказалось неожиданно просторным для того, что скрывалось за ржавой дверью в табачной лавке. Низкий потолок с мигающими лампами.

Несколько столов, карты, кости и рулетка. У дальней стены будка с принимающим ставки, это делал жирный тип в подтяжках с лицом человека, которому давно не бывает ни весело, ни грустно. Просто деньги туда, и деньги сюда.

Народу было много. Самого разного.

За крайним столом сидел представительный мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме. Галстук ослаблен, манжеты расстегнуты.

Перед ним лежал нетронутый стакан виски, потому что ему было не до виски. Он смотрел на карты с таким выражением лица, с каким хирург смотрит на операционное поле: абсолютная концентрация, ноль эмоций.

Профессионал. Или человек, который потерял здесь так много, что эмоции кончились еще несколько часов назад.

Рядом с ним молодой парень, почти мальчишка, лет двадцати от силы. Рыжий, веснушчатый, явно не итальянец.

Ирландец, может, или поляк. Этот выигрывал. Это было видно по тому, как он не мог усидеть на месте, вскакивал после каждой раздачи, хлопал соседей по плечу.

Те морщились. Он не замечал. Когда выигрываешь, замечаешь только деньги.

У стола с костями стояла компания, трое мужчин. Один бросал, двое наблюдали с напряженными лицами.

После каждого броска кто-то из двоих издавал короткий горловой звук, не то стон, не то молитва. Я наблюдал за ними минуты три. За это время они потеряли примерно четыреста долларов и приобрели еще двадцать минут полной жизни, чтобы было чем заняться.

В углу, прямо на полу, сидел человек в рабочей куртке и смотрел в пространство. Перед ним не было ни карт, ни фишек, ни стакана.

Просто держал руки на коленях. Он закончил играть. Все. Пришел с деньгами, теперь уйдет без них.

Только он еще не ушел. Сидел на месте не шевелясь. Психологи называют это острой реакцией на стресс.

Я видел такое зрелище в прошлой жизни, знакомое дело. Такое бывало в Петербурге не раз, ко мне приходили после развода, внезапного увольнения или крупного провала. Люди иногда просто садятся. И сидят.

Я отвел взгляд.

Геннадий Иванович, сказал я себе, ты пришел сюда не наблюдать.

Верно. Пришел я сюда с конкретной и, в моем профессиональном понимании, совершенно безумной целью, превратить тридцать пять тысяч в пятьдесят. Минимум.

Желательно больше.

Это займет час, подумал я. Сделаю несколько грамотных ставок и уйду.

Ах, как смешно это теперь звучит.

Первые полчаса я выигрывал.

Не так чтобы сильно, но стабильно. Держался рулетки, вещь максимально понятная, красное-черное, никакой тебе психологии соперника, никаких блефов.

Просто шарик и везение. Мне везло.

К одиннадцати вечера у меня было сорок две тысячи.

Восемь тысяч за два часа. Неплохо. Осталось поднять еще восемь, и я могу идти домой, лечь спать и встать завтра утром живым и счастливым.

Уходи сейчас, сказал внутренний голос. Тот самый, который несколько лет профессионально предупреждал клиентов о деструктивных паттернах поведения.

Еще немного, ответил я ему.

К полуночи у меня было шестьдесят тысяч.

Это был момент, который, если бы я его описывал на приеме, назвал бы «точкой триггера». Когда человек выигрывает не просто достаточно, а больше, чем нужно, и именно тогда перестает играть ради цели и начинает играть ради самой игры. Потому что мозг регистрирует мысль о том, что «я не только достиг результата», а «я могу достичь еще больше».

Я видел тоже самое, когда наблюдал за тем рыжем парнем-ирландцем. Он уже выиграл достаточно, чтобы уйти довольным, но вместо этого хохотал и ставил больше, хлопая ладонью по столу.

Я подметил это в человеке с манжетами, который проигрывал и двигался все медленнее, будто не хотел, чтобы кончалось.

Я заметил это в себе.

Шестьдесят тысяч, Гена, сказал внутренний голос. Тебе нужно пятьдесят.

Разница в десять. Ты уже победил.

Еще один кон, ответил я.

Что интересно, я прекрасно знал, что происходит. Я мог поставить диагноз себе с точностью до запятой.

Патологическое влечение, фаза ажиотажа, снижение критического контроля на фоне серотониновой стимуляции. Все это я знал. Все это я объяснял клиентам. С примерами. С упражнениями. С домашними заданиями. И тем не менее поставил еще раз.

Потому что знать и остановиться это, как выяснилось, принципиально разные вещи.

К часу ночи у меня было уже сорок восемь тысяч.

Еще немного, и я отыграюсь. Еще чуть-чуть.

К двум у меня осталась тридцать одна тысяча.

К трем — восемнадцать.

В какой-то момент я встал из-за стола, прошел к стойке, взял воды и остановился. Смотрел на свои руки. Руки Винсента. Крупные, с разбитыми костяшками, татуировка-крест на запястье.

Это не мои руки, подумал я. Но деньги в них настоящие. И долг настоящий. И то, что со мной сделают завтра, тоже будет настоящим.

Я вернулся к столу.

В четыре утра рыжий ирландец все-таки проигрался. Не полностью, но серьезно. Хохот исчез.

Он сидел тихо, смотрел на карты, и в нем больше не было ничего от того человека, который вскакивал и хлопал соседей по плечу. Просто парень с пустыми глазами.

В половине пятого человек в дорогом костюме встал, аккуратно застегнул манжеты, поправил галстук и ушел. Не сказал ни слова. Не оглянулся. Опытный игрок, что сказать.

В пять я посмотрел на то, что осталось у меня.

Пятнадцать долларов и двадцать два цента.

Вот тебе и психолог.

Обратно в квартиру я шел пешком, потому что на такси жалко тратить остатки. Мусоровозы уже выехали собирать пакеты с мусором. Пьяный на ступенях подъезда многоэтажного дома пел что-то по-итальянски тихо, для себя, довольно мелодично.

Я шел и думал о том, что Геннадий Иванович Рябов, кандидат психологических наук, практикующий семейный терапевт с двадцатилетним стажем, только что проиграл в подпольном казино все до последнего цента. Ну почти.

Это было, пожалуй, рекордом даже по меркам Винни Ла Руссо.

В квартире я сел на кровать. Не лег, именно сел. Как тот человек в рабочей куртке, которого видел в углу заведения. Просто сидел. Держа руки на коленях.

Потом встал, прошел на кухню, поставил чайник. Чай был последним, что у меня еще было.

Итого пятнадцать долларов и двадцать два цента. Долг в пятьдесят тысяч перед людьми, которые не присылают напоминание на электронную почту.

Стук в дверь около десяти.

Я уже ждал. Не их конкретно, но чего-то похожего.

Двое. Один широкий, как платяной шкаф, другой жилистый с бегающими глазами. Оба в куртках, несмотря на жару. Оба с лицами, специально созданными для того, чтобы пугать людей.

— Ла Руссо?

— Зависит от того, с какой новостью вы приперлись.

— Нино Гальярди хочет тебя видеть. Сейчас же.

— У меня насморк, сильный, — я смачно сморкнулся в дверной проем. — И, возможно, начинается воспаление легких. Врач сказал: только постельный режим!

Жилистый моргнул. Такого ответа он, судя по всему, не слышал ни разу за всю карьеру.

— Нино сказал, что…

— Скажи Нино, — я начал закрывать дверь, — что я очень ценю его внимание к моему здоровью. И как только поправлюсь, сразу же с ним свяжусь. Лично!

— Но…

— Счастливо!

Дверь закрылась.

Я прислонился к ней спиной и прикрыл глаза.

Это, конечно, было умно, сказал внутренний голос.

— Знаю, — ответил я вслух.

Через несколько минут за дверью стихли шаги. Они ушли. Временно.

Нино не из тех, кто принимает насморк как уважительную причину. Вечером придут снова. Или завтра утром, вместе с другими людьми Пистолоцци. И тогда насморком уже не отделаешься.

Я вернулся на кухню. Чай давно остыл.

Осталось меньше суток. Денег ноль. Вариантов примерно столько же.

Я сидел и думал.

Это то, что я умею лучше всего. Не драться, не стрелять, не запугивать. Думать. Анализировать. Искать решение там, где его, казалось бы, нет.

Бывшая жена называла это «ты опять застрял в своей голове». Она была права. В голове у меня всегда было теснее, чем снаружи.

Итак. Деньги взять негде. Грабить нет ни времени, ни опыта, ни, честно говоря, желания. Просить не у кого. Тони в тюрьме. Анджела кидается подносами. Мать уже получила назад свои пять тысяч, и я не собираюсь их забирать.

Тупик.

Я встал. Прошел к окну. За стеклом шумела Маленькая Италия. Крики детей, проезжающие мусоровозы, кто-то ругался на соседа по пожарной лестнице. Солнце пробивалось сквозь низкие облака и делало все это чуть более терпимым, чем оно было на самом деле.

И тут я вспомнил. Не сразу. Сначала просто мелькнул образ: полутемный подвал, гул толпы, двое на бетонном пятаке. Запах опилок, пота и крови. Жилистый боец, который работал скоростью. Медведь, который умел ждать.

Это не драка. Это чистая психология.

Джорджи тогда сказал, что я Бешеный. До Мозгоправа меня звали Бешеным. И еще он говорил насчет того, что бойцам идет солидный процент со ставок.

Если выигрываешь, конечно.

Я обернулся от окна.

Вот тебе и разница между казино и кулачным боем. В казино все решает шарик. Случайность. Математика, которая на длинной дистанции всегда против тебя.

А там все зависит только от тебя. И другого человека.

И еще от тела, которое умеет делать вещи, которым я никогда не учился. Например, боксерские рефлексы Винсента. Соединить с психологическим анализом. Это будет не везение. Это будет новый навык.

Психолог во мне немедленно выстроил список возражений. Это опасно, это безрассудно, ты можешь получить серьезную травму, ты не профессиональный боец, клуб Константиноса совсем не спортивная секция.

Все верно. Все так.

Но у меня заканчивается срок долга. И из всех оставшихся вариантов этот единственный, где исход зависит от меня самого.

Я взял куртку. Нашел в кармане бумажку с номером Джорджи.

Единственный телефон на этаже висел в коридоре, у лестницы. Я набрал номер и слушал длинные гудки, глядя на облезшую краску стены.

— Джорджи.

— М-м?.. — судя по голосу, он спал.

— Не спи, — сказал я. — Мне нужен этот, как его… Константинос. Его адрес. Или он все в том же здании? И когда будут ближайшие бои?

Пауза.

— Винни… — голос Джорджи стал немного другим. Более ясным и сообразительным. — Ты серьезно?

— Нет, — сказал я. — Просто коллекционирую адреса подпольных бойцовских клубов. Хобби такое.

Долгое молчание.

— Ты же понимаешь, что там бывает? — наконец спросил он. — С теми, кто приходит первый раз?

— Приблизительно.

— И все равно хочешь участвовать?

Я посмотрел в окно коридора. Улица продолжала жить своей жизнью, равнодушно, как всегда.

— У меня осталось меньше суток, Джорджи. И всего пятнадцать долларов в кармане.

Еще одна пауза. Потом вздох, тяжелый, с присвистом, как у человека, который понимает, что сейчас скажет что-то, о чем, возможно, пожалеет.

— Да, они переехали, — сказал он. — Записывай. И Винни. Не умирай там, ладно? Ты еще должен мне выпивку.

Клуб Константиноса теперь располагался в подвале под прачечной на Уэстчестер-авеню. Адрес Джорджи продиктовал мне голосом человека, которому уже все равно, и который просто хочет снова лечь спать.

Снаружи ничего примечательного. Вывеска «AJAX LAUNDRY», буква «J» не горит. В окне мерцает синий неон. Из-под двери тянет горячим паром и чужим бельем.

Все как надо.

Вход не через прачечную. Через переулок, мимо мусорных баков, по ступенькам вниз. Табличка на двери отсутствовала. Смысла в ней не было, кому надо, тот знал. Кто не знал, тот проходил мимо.

Я постучал.

Открыл человек с толстой шеей и выражением лица, характерным для людей, которые не задают лишних вопросов.

— Я к Константиносу, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Обвел взглядом сверху вниз. Медленно, как сканер.

— Кто такой? — спросил он наконец.

— Я к Константиносу, — повторил я, не моргнув.

— Кажись, я тебя видал.

— И я тебя, — соврал я. Наверное.

Он отступил в сторону.

Внутри было то, что в моем профессиональном словаре называлось «среда с высокой концентрацией первичных инстинктов». Проще говоря, дым, пот, кровь и азарт в пропорциях, которые нарушали все санитарные нормы сразу.

Помещение было длинным и низким, как железнодорожный вагон, поставленный под землю. Вдоль стен деревянные скамьи, на скамьях публика.

Человек шестьдесят, может, больше. В основном мужчины, в основном итальянцы, хотя попадались и ирландцы, и пара пуэрториканцев у дальней стены. Все смотрели в одну точку, в центр, где на бетонный пятак был насыпан слой опилок, уже бурых от старой крови.

Лампа над пятаком качалась. Тени прыгали.

За маленьким столиком в углу сидел Константинос. Я узнал его сразу, просто потому, что он был единственным человеком в помещении, который не смотрел на пятак.

Он смотрел на деньги. На свои деньги, которые записывал в потрепанный гроссбух огрызком карандаша.

— Константинос? — сказал я, подойдя.

Он поднял глаза. Сначала посмотрел на меня без особого интереса, потом с чем-то средним между усталостью и желанием поиметь денег со всего, что попадается под руку.

— Видал тебя, — сказал он вслед за охранником. — Крутился здесь.

— Соскучился?

— Нет. — Он захлопнул гроссбух. — Зачем пришел? Смотреть или?..

— Второе.

Он помолчал. Взял карандаш. Постучал им по столу.

— Ты в курсе, что у нас здесь не спортивная секция?

— В курсе.

— У нас здесь бьются по-настоящему.

— Слышал.

— И выходят не все. Некоторых уносят ногами вперед.

— Константинос, — сказал я терпеливо, — я понимаю, что ты обязан меня предупредить. Ты предупредил. Я все слышал. Можем закончить с церемониями и перейти к деловой части?

Он снова помолчал. Потом усмехнулся. Медленно, как человек, который не привык торопиться с проявлением эмоций.

— Кличка?

— Чья? — не сразу понял я.

— Твоя!

— Э… Бешеный, — подумав, решил, что более подходящее мне прозвище Мозгоправ приберегу для карьеры в мафии.

— Бешеный, — грек чиркнул что-то карандашом. — Сколько тебе нужно?

— Пятьдесят тысяч. Минимум.

— За вечер?

— Однозначно.

Он посмотрел на меня с тем выражением, с каким, наверное, смотрят на человека, который приходит в ресторан и просит принести ему меню целиком. — Три боя, — сказал он наконец. — По нарастающей. Ставки копятся с каждой победой. Если выиграешь все три, будет тебе пятьдесят. Может, больше.

— Кто соперники?

— Узнаешь на месте.

— Это твой стандартный ответ или придумал специально для меня?

— Для всех, — он уже снова открыл гроссбух. — Переоденься. Там, за занавеской. И…

— Что?

— Постарайся не сдохнуть здесь. Мне потом с полицией разбираться.

— Трогательная забота, — заметил я.

За занавеской обнаружилась комнатка размером с платяной шкаф, в которой помещались скамейка, крючок на стене и ведро с холодной водой неизвестного происхождения. На крючке висели чьи-то боксерские бинты, уже размотанные.

Чужие. Я подумал секунду и решил, что в моем нынешнем положении брезгливость непозволительная роскошь.

Снял куртку. Рубашку. Посмотрел на себя.

Тело Винсента Ла Руссо в полутьме выглядело как реклама какого-нибудь боксерского промоушена, только без блеска и лоска. Мышцы бугрились повсюду.

Шрамы тоже везде.

Еще татуировки.

И выражение лица человека, который понятия не имеет, что делает…

Но это уже мое, личное. Геннадий Иванович, сказал я себе, наматывая бинты, ты кандидат психологических наук. Ты двадцать лет работал с людьми. Ты понимаешь механизмы агрессии, паттерны поведения в конфликте и невербальные сигналы доминирования. Сейчас ты выйдешь на бетонный пятак и будешь бить кого-то по лицу!

Это абсурд, согласился я сам с собой. Но альтернатива — это валяться убитым в сточной канаве завтра утром. Я сильнее сжал кулаки и закончил мотать бинты.