Осталось два дня.

Сначала разобраться с долгом. Потом с Феррарой. Каким-то образом. Они уже дважды пытались меня убить. И я свободен.

Но легко сказать…

Я повторял это снова и снова, стараясь унять дрожь в руках, ногах и пульсирующих висках.

Я все еще лежал на полу расстрелянной телефонной будки на углу Спринг-стрит и Кливленд-плэйс. В собственной крови, пусть и не в луже, но в мелких порезах вперемежку с осколками. Как говорят в таких случаях, родился в рубашке. Повезло мне выжить здесь, в Нью-Йорке 1978 года. Хотя сам я предпочел бы благополучно закончить сеанс психотерапии там, в Санкт-Петербурге 2026-го.

Здесь в меня стреляли боевики Феррара. Без сомнений. Главные конкуренты нашей мафиозной семьи Пистолоцци. Но с другой стороны, послезавтра уже сами Пистолоцци грозились меня расстрелять, повесить, четвертовать, закатать в асфальт или бетон — если я не верну им 50 штук баксов. Вот такие пироги.

Я медленно поднялся, отряхивая пыль и мелкие кусочки стекла с куртки. Попортили хорошую, добротную вещь, которую в моем родном времени ни за какие деньги уже не купишь. И которая, вероятно, служила Винсенту Ла Руссо верой и правдой не один год.

Руки все еще дрожали, но голова, сердце и другие жизненно важные органы вроде на месте. Огляделся. Все та же улица, которая сначала резко стала пустынной и тихой — сразу после налета гангстеров. А теперь столь же естественным образом превратилась в обычный итальянский район Нью-Йорка. Будто ничего и не было.

Расстрел телефонной кабинки? Подумаешь. Одними разбитыми стеклами больше, одними меньше. Тут даже не разберешь, какие следы от пуль новые, а каким уже несколько недель. Граффити поверх будки попортилось только. С Элвисом. Но поделом этому косматому. Молодежь, конечно, по нему с ума сходит. Но то ли дело настоящая музыка. Ревущие 20-е. Эпоха джаза. Бесси Смит. Этель Уотерс. Дюк Эллингтон…

Словом, старушки привычно бурчали на лавочках, клеймя подрастающее поколение. Дети катали мяч или играли в американский аналог казаков-разбойников. Похоже, только я один знаю, что за этой идиллией скрывается мир, где каждый шаг может стать последним.

Долг. Мне все еще не хватает пятнадцати тысяч долларов. И остается два дня. Два чертовых дня, чтобы найти выход, иначе… Может, если меня пристрелят, я снова очнусь в родном городе на Неве, спустя 48 долбанных лет?

Но, может, и нет. С тем же успехом я могу оказаться еще в чьем-нибудь теле. К примеру, во времена покорения Америки. Причем, необязательно в Христофоре Колумбе. Но в каком-нибудь безоружном индейце, которых, как известно, почти полностью истребили европейские колонизаторы.

Или, скажем, в России. Но во времена Ивана Грозного, правившего почти на век позже. И неизвестно, что хуже. Оказаться краснокожим при Колумбе или представителем какого-нибудь древнего боярского рода, которого вспыльчивый царь решит посадить на кол.

Наконец, я могу отправиться и прямиком в ад. Никто не знает, как работает эта машина времени. Потому приходится выкручиваться и импровизировать. В голове крутятся варианты, один безумнее другого. Но пока что остановимся на самом реальном.

У меня остался один неохваченный адрес, из украденной записной книжки Тони, где гипотетически можно было выбить какие‑то деньги. Потенциальную жертву моего «развода» звали Альберто «Косой» Палермо. Насколько сильно у него выражена проблема с глазами, не знаю, потому что в глаза его не видел. Только имел с ним один короткий телефонный разговор. Во время которого успел лишь заикнуться о его долге перед Пистолоцци.

И получил краткий и емкий ответ:

— Это не телефонный разговор.

Также мне было известно из записной книжки, что Альберто прячется где-то за гаражами, за баром «У Тони».

И вот я стоял в нужное время и нужном месте. Вдали виднелась вывеска бара — потрепанная, с облупившейся краской, но все еще читаемая. А здесь — гаражи. Не самый привлекательный внешне райончик. Но сейчас меня это волновало в самой меньшей степени.

Разумеется, никакой Альберто Палермо не ждал меня с распростертыми объятиями. И его предполагаемый брат либо однофамилец Адольфо тоже — этот и вовсе не брал на меня трубку. Думаю, после автоматной очереди, которую первый из них мог слышать по телефону, ему особенно должно было расхотеться со мной встречаться.

Но я должен попробовать.

Возле одного из гаражей возился с машиной старый итальянец — ковырялся в моторе, что‑то бормоча под нос. Я подошел ближе:

— Знаешь Альберто? Где он?

Старик поднял голову, вытер руки о промасленную тряпку. И лишил меня даже призрачной надежды.

— Альберто? Уехал.

— Куда? Надолго?

— Черт его знает. Да на несколько дней. Резко все бросил и свалил, — подтвердил часть моих догадок итальянский пенсионер и снова полез чинить свою развалюху.

Струхнул, значит. «Не телефонный разговор», да? Так это теперь называется.

Сволочь ты, Альберто! Подумал я про себя.

Ну а вслух сказал:

— А об Адольфо что-нибудь слышно? Где он сейчас обитает?

— Адольфо? — вновь подал голос старичок, на этот раз из-под разобранного двигателя. — Так он вроде того… Еще в 45-м… Фашистов и национал-социалистов с тех пор не видал.

Очень смешно.

— Я не про Гитлера. А про Адольфо Палермо, — поправил его.

— Кто это? Я таких не знаю.

Так бывает. А вы как думали: пришел — увидел — победил? Как во всех фильмах и книгах? Нет, реальная жизнь немного другая.

За окном продолжал жить город. Радио на соседней улице сменило пластинку — теперь звучало что‑то медленное, почти джазовое, но разобрать слова отсюда я не сумел.

Что делать теперь? Я вытер испарину со лба. Командировка в 78-й закончилась?

А что если… Моя мысль метнулась к Тони. Тому самому, у кого я спер все эти контакты из записной книжки. Почему я не обратился к нему сразу? Возможно, Тони помог бы разобраться с остальными долгами. Просто я боялся слишком сближаться с этим человеком и в какой-то мере стать должником уже для него — члена мафиозного клана Пистолоцци, который совершенно точно играл более заметную роль в преступной иерархии, чем я.

И что теперь? Прийти, покаяться, спросить совета. В конце концов, попросить в долг!

Я снова был у Тони. Знакомая вывеска. Видавшая виды потертая барная стойка в занюханном старом подвале. Моя Анджела работала здесь официанткой. Но с недавних пор открыто игнорировала меня. Более того, сейчас она смотрела так, будто готова метнуть в своего парня подносом. От греха решил держаться от нее подальше.

Да и вообще атмосфера в баре как будто неуловимо изменилась с моего прошлого посещения.

— Где Тони? — спросил я у официанта на подмене — незнакомого мне, но, возможно, знакомого прежнему Винни.

— В тюрьме, — хмуро ответил тот.

— В тюрьме⁈ — я замер, чувствуя, как внутри все похолодело.

Дурак! Надо было раньше к нему идти… Сам виноват! Растяпа! Идиот! Лох!

В углу бара я заметил Джорджи — напарник клевал носом и явно был с похмелья. Ничего удивительного, обычное для него состояние. Но он хотя бы мог знать, что здесь было.

— Что случилось с Тони? — спросил я, опустив стандартное приветствие.

— Утром была полиция, довольно большой шмон, — поведал Джорджи, зевая. — После которого его и взяли.

Из путаных объяснений друга Винни я понял, что Тони предварительно обвинили в рэкете. То есть, в том, чем мы все обычно здесь и занимаемся!

— А что по остальным? — уточнил на всякий случай. — По нашу душу тоже могут прийти?

Джорджи не знал, лишь пожал плечами.

— И что же нам делать с долгом, который я не могу закрыть⁈ — не сдержался я.

Джорджи снова пожал плечами, глядя куда‑то в стол. Тоже мне напарник.

В этот момент я почувствовал, как к горлу подступает ком. Стыдиться мне нечего. Я был готов едва ли не заплакать. Но вряд ли это на что-то бы повлияло. И я снова взял себя в руки.

Какие варианты еще оставались? Первое, что пришло на ум — ограбить кого-нибудь. Отличная идея, особенно для итальянского гангстера. Но в тюрьму как-то не хотелось, особенно сейчас, когда и пожить толком не успел в новом теле. Да, у Винни наверняка и так грехов за душой предостаточно, хватило бы даже не на один срок. Но добавлять новых особого желания не было. И раз до сих пор за мной не пришли из полиции, возможно, все еще не так плохо!

К тому же у бывшего семейного психолога из Петербурга просто не было опыта, чтобы правильно все организовать и не попасться. А время поджимало — всего два дня. Для подготовки нормального налета это слишком мало. Я знал это по фильмам «Ограбление по-американски», «Ограбление по-итальянски» и им подобным.

Наконец, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что я в принципе не гангстер. Я все еще не хочу никого ни грабить, ни ранить, ни тем более убивать!

В прошлом неплохой психолог и просто хороший человек в моем теле, Геннадий Рябов, снова задумался. Какие еще остались более‑менее законные способы закрыть долг?

Еще раз поговорить с Анджелой? Возможно, у нее отложены какие‑то деньги? Хотя бы немного? Но только я обернулся, чтобы заговорить с ней, как… в меня полетел поднос. Еле успел увернуться — спасибо новым физическим способностям тела итальянского мафиози.

— Это ты! Это все из‑за тебя! Из‑за тебя забрали Тони!

Господи, еще этот грех на душу придется брать… Но я‑то тут при чем⁈

— Это все из‑за твоих дел! Не зря ты заставил меня взять его записную книжку! — пояснила Анджела для особо непонятливых.

Сумасшедшая. Что с нее взять? Нет, она не поможет мне. И даже наоборот…

А тут еще Нино Гальярди, младший капо семьи Пистолоцци. Мы снова сидели в кафе «Да Лука» на Артур-авеню, где и в прошлый раз. Тот же пожилой официант с усами, те же клетчатые скатерти, те же фотографии неаполитанских улочек в рамках.

За окном Бронкс занимался своими делами: гудели машины, кричали торговцы, где-то на соседней улице надрывался репродуктор, транслируя новости. Президент Картер продолжал что-то говорить про инфляцию. Ее в 1978 году было примерно столько же, сколько здравого смысла в моей нынешней жизни. Словом, все, как всегда.

Принесли эспрессо. Маленькие чашечки, густой, почти черный. Совсем другое дело, чем утренний кофе Анджелы (я мысленно извинился перед ней).

— Есть дело, — начал Нино, помешивая сахар. — Небольшое. Один человек торгует на нашей территории. Не нашим товаром. Уже третий месяц.

— Имя?

— Лучано Ди Рома. Держит табачную лавку на Тремонт-авеню. Официально он продает табак и газеты. Неофициально толкает «числа». — Нино имел в виду подпольные лотереи. — Наши «числа», наша территория. Но делиться он почему-то забыл.

— Что нужно сделать?

— Понаблюдать за ним. Выяснить, с кем он работает. Кто за ним стоит. — Нино поднял на меня глаза. — Только покрутиться вокруг, Винни. Никакого шума.

Последнюю фразу он произнес с легким нажимом. Понятно, репутация прежнего Ла Руссо все еще работала против меня.

— Я понял, — сказал я.

— Уверен? — Нино смотрел на меня внимательно. — Потому что в прошлый раз, когда мы просили тебя просто понаблюдать, ты наблюдал ровно до тех пор, пока не сломал нос кому-то.

— Тот человек первый начал, — предположил я.

— Они всегда первые начинают, Винни. — Нино допил эспрессо и улыбнулся официанту. — Результаты жду через два дня.

Отлично! Это даже совпадает с крайним сроком долга перед Пистолоцци!

Меня едва не разорвал изнутри нервный смех.

— Устный доклад, мне лично… — добавил младший капо.

А потом встал, бросил на стол несколько долларов и ушел. Легко, не спеша, как человек у которого все идет по плану.

Я остался сидеть с недопитым эспрессо и довольно конкретным ощущением, что меня снова проверяют. Причем, очень не вовремя!

Часики тикали. Уже совсем скоро я либо расплачусь по всем долгам, либо стану… бывшим должником. В том смысле, что в живых меня может уже и не остаться…

Разузнав адрес ди Ромы, я замер, вглядываясь в бумажную карту Нью‑Йорка, которую купил на одном из газетных развалов. Google Maps и Яндекса тогда еще не было — только эта потрепанная схема с жирными линиями улиц и крошечными обозначениями домов.

Не так далеко отсюда, по дороге к «ставочнику», на Мэйтланд‑авеню жили мои родители. Вернее, родители Винсента Ла Руссо, но сейчас это было практически то же самое. Каюсь, уже давно их не посещал. Как‑то было не до них: все эти долги, дела, обстрелы, бандиты.

Вдобавок отец Винни на первый же взгляд показался мне достаточно неприятным человеком, если не сказать — тираном и деспотом, с тяжелой рукой и всеми признаками алкоголизма. Кажется, они с Винни только и делали, что ругались. В прошлый раз — уже при мне — вообще чуть до драки не дошло. Вовремя вмешалась набожная мать Винни, заклинала всеми богами, чтобы мы с отцом разошлись без крови. Такая вот итальянская семья.

Но к кому еще я мог теперь пойти, как не к своей семье, чтобы затем расквитаться уже с семьей Пистолоцци?

Я поднялся на третий этаж старого кирпичного дома. Позвонил. Дверь открыла пожилая хозяйка — в фартуке, с мукой на рукаве, будто только что отошла от плиты.

— Привет, ма!

— Винни! — ее лицо озарилось неподдельной радостью. — Наконец‑то ты пришел!

— Привет, отец! — я шагнул внутрь, заметив и его присутствие.

— Явился, — буркнул папаша из второй комнаты, не отрываясь от телевизора.

Классика. Уже понятно, что у нас с ним не было, да и вряд ли уж будет взаимопонимание. Что еще мог бы сказать мне обиженный жизнью итальянский алкоголик?

Впрочем, в этот раз что‑то поменялось. Отец говорил немного странно. С дополнительным напряжением что ли. Ну, бог с ним! Пусть напрягается. Это сейчас не моя забота.

Но и мать стала какая‑то немного другая. Как будто еще более тихая и набожная.

— Как дела, сынок? — спросила, приглашая меня к столу.

— Да потихоньку.

— Что‑то ты невесел!

— Да нет. Тебе показалось. Хотя…

И тут я рассказал все. Ну как все, без подробностей кровавых разборок и всякого такого. Но о том, что на мне висит долг. И что вернуть его я должен максимум послезавтра. И что если не верну… история умалчивает, что со мной будет.

— Сколько надо? — спросила мать.

— Еще пятнадцать тысяч.

У нее столько нет.

— Но есть пять тысяч, отложенных на… — она не договорила, пошла в соседнюю комнату и долго шебуршила там какими‑то вещами.

Я представил, как она пододвигает табуретку, извлекает со старых пыльных антресолей давнюю заначку, долго собирает нужную сумму, отсчитывая по доллару, по два, по пятерке — все, что было накоплено за годы.

— Вот, — наконец, принесла она.

И теперь уже я пересчитывал старые потертые купюры, не глядя ей в глаза. Мне стыдно. Хоть и перед чужой, де‑факто, матерью. Все равно. Хорошая набожная женщина. Чем она заслужила иметь такого сына?

Ровно пять тысяч. Не весь оставшийся мне долг, но уже что‑то. Треть от необходимого. Надо только придумать, где взять еще десять тысяч. До послезавтра.

Подняв глаза, я решился:

— Ма?

— Да, сынок…

— Тут такое дело. Нужны еще деньги… — как же тяжело разговаривать с родителями, чтобы одновременно и их не обидеть, и для самого себя сохранять иллюзию независимости. — Скажи, в теории, вы с отцом могли бы сходить сегодня или завтра в банк… и взять на себя кредит? Тысяч на десять?

С моей «неофициальной работой» я вряд ли мог рассчитывать на благосклонность банкиров. А тут вполне добропорядочная итальянская семья. Да, звезд с неба не хватают, но что‑то им могли бы там одолжить.

— Нет, Винни… — мать опустила глаза.

Нет, Винни⁈

Я почти возмущен. Что я значу для нее? Я любимый сын или кто? И «нет, Винни»⁈

— Почему? — даже семейному психологу в моем теле с трудом удалось скрыть раздражение.

— Понимаешь, сыночек… — мать не сразу подобрала нужные слова. — Мы уже взяли в долг все, что могли…

Опа. Неужто на то, чтобы отмазать меня от тюрьмы? Или еще от чего‑то? На блудного сына по имени Винни Ла Руссо это очень даже похоже.

— Это я виноват? — на всякий случай я переспросил.

— Нет.

— Тогда кто?

— Отец…

Что «отец»? Мать, не говори загадками!

— Отец болен… Мы не хотели тебе говорить.

Болен? Господи… Ну хоть не я во всем этом виноват! Или?..

— Что с ним?

— Опухоль. В печени.

Вот же. Блин…

— Поэтому он сам не свой в последнее время.

Черт. Я‑то думал, он всегда такой был.

— Раньше он был другим, — мать как будто ответила на мой немой вопрос.

Да понял я, понял…

— Как и ты, — добавила она. — Вы с ним очень разные. Но в чем‑то очень даже похожи.

Возможно.

Я прислушался к тому, как отец за стенкой смотрит телевизор. НХЛ. «Нью‑Йорк Айлендерс» против «Филадельфии Флайерс». Болел он, ясное дело, за «наших», нью‑йоркцев. Настоящий американский батя. Также, как мой реальный когда‑то болел за ЦСКА.

— Но что мы можем сделать? С ним что‑то можно сделать? — спросил я.

— Не знаю. Нужны очень и очень большие деньги на обследования и лечение.

— Понятно…

Хотя что я могу сделать? Сам в долгах, как в шелках! Но все равно…

Мысленно матюгнувшись, я… вернул матери пять тысяч долларов.

— Зачем? Тебе они сейчас нужнее, — недоумевала она.

— Возьми, — выдавил я. — А за меня не беспокойтесь. Я что‑нибудь придумаю!

Да, наверное, я существенно усугубил свое положение. Наверняка. Надо было брать эти деньги. Но как бы я потом смотрел в глаза своей матери и отцу? Пусть и не родным по крови. Кем бы я чувствовал себя? Уж лучше умереть с чистой совестью, чем вот это вот все.

— Как же так? Я только поставила чайник и разогрела для тебя твою любимую пиццу! — моя итало-ирландская мать бессильно всплеснула руками.

— В следующий раз!

После чего я прошел и мимо отца.

— До встречи… папа, — я впервые назвал его так, с момента появления в 78-м.

— Да, давай проваливай побыстрее, — пробурчал он. «Флайерс» повели в счете, и я мешал ему следить за игрой.

Я понял его. Теперь я не был на него зол. Наоборот, думал о том, что я могу для него сделать.

Я быстро прыгнул в вагон «сабвэя», или просто нью-йоркской подземки. И уже через сколько-то минут был в квартале, где обитал Лучано ди Рома с его незаконными «числами».

Как там говорил мой младший капо? Потереться рядом? Не светиться? Не вмешиваться?

Ну, конечно. Задание прямо для Винни. Мой прошлый раз с подобными установками от старших товарищей привел к тому, что семья Пистолоцци лишилась прибыльного ночного клуба, а на меня повесили долг в 50 штук баксов.

Ну что же. Попробуем не светиться с тем же телом, но новым мозгом! Что придумает на месте тупоголового идиота-бандита кандидат психологических наук?

Ради приличия я действительно немного потерся вокруг табачной лавки — официального прикрытия подпольного бизнеса ди Ромы. В основном, делал вид, что разглядываю афиши на соседней стене.

Гастроли Иглесиаса. Господи, он пел уже тогда? А, это его отец.

А также Джона Леннона. Вот ведь! Надо будет улучить момент и успеть сходить на концерт легенды. До 8 декабря 1980 года, когда его не станет… Но я отвлекся.

За одним из плакатов скрывалась неприметная и даже ржавая дверь в неучтенное ни полицией, ни налоговой помещение. А за ней вовсю кипела жизнь. Во всяком случае туда входили и оттуда выходили люди, нервно оглядываясь по сторонам и демонстрируя богатейшую гамму эмоций. Периодически кто-то застывал на пороге с неестественным блеском в глазах. А на других обитателях этого места и вовсе лица не было.

Не привлекать к себе внимания, значит? Не отсвечивать? Решение созрело быстро.

Передо мной стоял вполне респектабельный с виду джентльмен. Только с шеи свисал оборванный галстук-бабочка. Волосы были немного взъерошены. Выдавало игрока и учащенное дыхание.

— Приятель, как мне туда попасть?

— А ты не коп случаем? — ухмыльнулся он.

— Нет, я психолог, — можно было и соврать. Но сейчас, зачем?

— Псих-холог?.. — мой собеседник так до конца и не отдышался. — Там пароль надо назвать…

Пароль. Где ж я его возьму⁈ А, была не была! Спрошу в лоб.

— Какой?

— Ясное дело, какой…

Ну, не томи!

— … Fyodor Dostoevsky!

Однако. Федор Михайлович, конечно, известный был игрок. И даже чуть ли не самый знаменитый в отечественной литературе. А по продажам книг и известности за рубежом вроде как обогнал даже Толстого. Но чтобы его фамилию называли всуе здесь…

Ладно. Это уже лирика. Главное, что я теперь знал заветный пароль. Так везло далеко не всем. И мне не хватало еще 15 тысяч до покрытия долга перед мафией. Крайний срок встречи с доном — послезавтра. Утром или вечером, не знаю. Вариантов как-то еще добыть деньги, практически не осталось. А тут можно было сделать ставку и приумножить мои 35 тысяч. Сделав из них 50. Или даже больше.

Со смешанным чувством предвкушения чего-то значимого, а также непроходящей тревоги и обычного человеческого страха — психологи ведь тоже люди! — я постучал в заветную дверь и шагнул в темноту.