В комнате пахло смесью сырости и хлорки, горький аромат дешевых сигарет не выветрился после предыдущих посетителей. Семен Анатольевич бросал курить десятки раз и сейчас пребывал в стадии «снова сорвался». В другой обстановке сигаретный запах пробудил бы желание затянуться, но брезгливость побеждала все прочие чувства.

Он сел на стул, поправил латексные перчатки, потянулся к лицу, но тут же отдернул руку — лучше не касаться маски. Так безопаснее. Посещение СИЗО всегда было нелюбимой частью работы. Раньше Семен Анатольевич боялся подхватить туберкулез, сейчас опасался ковида. Будь его воля, вообще бы не приходил, но им с Власенко нужно было подготовиться к даче показаний и обсудить дальнейшую стратегию защиты. Кроме того, Семену Анатольевичу предстояло сообщить пациенту плохие новости: свидетельница, согласившаяся подтвердить его алиби, испарилась.

Дверь с тяжелым лязгом открылась. Конвоиры молча ввели Власенко, усадили за стол, сняли наручники и так же молча вышли. Металлический щелчок закрывающейся двери, гул шагов по коридору, напряженная тишина — звуки СИЗО никогда не менялись. Бетонные стены и тусклый свет усиливали ощущение безысходности и несвободы. Самым большим страхом Семена Анатольевича было застрять здесь, по другую сторону стола, ждать добрых вестей от адвоката и каждый раз возвращаться в камеру, понимая, что шанс выйти на свободу — полпроцента.

— Как ты, Сережа?

Пациент выглядел скверно. Темно-синий спортивный костюм висел на нем, подчеркивая, что Власенко похудел за эти месяцы, хотя при его комплекции это казалось невозможным. Костюм Сергею передала мама, вместе с рубашкой, брюками и обувью. Заключенным не полагалось много вещей, лишь самое необходимое и в ограниченном количестве: две рубашки, двое брюк, не более четырех комплектов носков и трусов.

— Нормально, Семен Анатольевич. Купил халву в киоске, устроил себе праздник.

— Это хорошо, надо себя радовать. Почему не бреешься?

Пациент погладил щеку:

— Не успел. Позже. Хотите обсудить мои показания? Альбина неплохо выступила.

— Да, она молодец, держалась уверенно. Твои показания обязательно обсудим, но для начала у меня новости. Причем не очень хорошие.

Власенко заскрипел стулом:

— Только не говорите, что мы пробили очередное дно.

Семен Анатольевич предпочитал сообщать такие вещи прямо, а не ходить вокруг да около. На месте пациента (тьфу-тьфу-тьфу) он бы предпочел, чтобы адвокат сразу перешел к делу.

— Мы потеряли связь со свидетельницей, которая должна была подтвердить твое алиби.

Власенко моргнул и посмотрел в глаза Семену Анатольевичу. Надежды в этом взгляде давно уже не было, лишь опустошение, разочарование, безысходность.

— Потеряли связь? Как это?

— Ее телефон выключен. Мы знаем только имя — Елена и что живет она в Кабардинке. Паспортные данные тоже не успели выяснить. Заявление на розыск я подал, но, скажу сразу, шансов мало. Обычно дают формальный ответ, что не могут найти свидетеля, и на этом все заканчивается.

Пока он говорил, Власенко облокотился на стол, запустив пальцы в волосы:

— Это какой-то бесконечный ад. Только подумаешь, что все налаживается, как становится хуже. Как она могла пропасть? Почему?

— Не знаю, Сережа, всякое бывает. Может, телефон потеряла. Может, заболела или срочно уехала.

Власенко помолчал секунду, глядя в стол, а потом усмехнулся:

— Действительно, внезапные поездки куда важнее жизни какого-то зэка. Подумаешь, упекут за решетку на десять лет! Разве должно это портить жизнь простых смертных?!

Семен Анатольевич не перебивал, хотя и сам злился на свидетельницу. Как можно быть такой безответственной! Они только-только поверили в лучшее, и на тебе — «абонент временно недоступен».

— У вас же есть номер ее телефона! Он привязан к паспорту. Что, если запросить информацию у оператора связи? Они обязаны помочь!

— Уже запросил, — кивнул Семен Анатольевич, добавив про себя: «Только никто и ничего нам не обязан». — Дали формальный ответ, что данные по адвокатскому запросу не предоставляются. Однако, — он понизил голос, — Ника через знакомого смогла-таки пробить номер. Сим-карта зарегистрирована на некоего Огурцова Владимира Олеговича, скончавшегося десять лет назад.

Власенко вскинул голову:

— Так может, это ее родственник или друг!

— Возможно. Это мы и пытаемся выяснить. Проблема в том, что проживал Огурцов в Екатеринбурге. В Кабардинке мы никого с такой фамилией не обнаружили.

Власенко перевел взгляд на бетонную стену, проговорил негромко:

— И что теперь? Пришло время брать уроки тюремного кодекса у сокамерников?

Семен Анатольевич вздохнул. В отличие от пациента он не имел права поддаваться эмоциям. Процесс свернул к острой фазе, сейчас важно продумывать каждый шаг, каждое действие.

— Ты прав, Сережа, ситуация скверная. Но возможно, у нас есть еще шанс.

Власенко криво улыбнулся:

— После того, что выкинула Семашко? После показаний этого идиота Шевченко? Уверен, присяжные думают, что я из ревности прикончил Максима, а потом попросил сестру обеспечить мне алиби.

Пациент был прав: со стороны присяжных ситуация выглядела яснее некуда. Однако за годы адвокатской практики Семен Анатольевич четко усвоил: пока не проиграл, нельзя сдаваться.

— Насчет ревности, возможно, получится немного сгладить.

Власенко поднял голову:

— Вы про ту свидетельницу, что нашла Семашко?

— Это мы ее нашли. Семашко лишь подала ходатайство о ее допросе. Девушка связалась с Вероникой, рассказала о романе с Подставкиным и поделилась еще кое-какой информацией.

— Какой?

— Да там ничего важного, — покривил душой Семен Анатольевич.

Не нужно пациенту знать о мошенничестве, которое, возможно, раскопал Подставкин. К их судебному процессу это не относится, судья не позволит обсуждать подобное перед присяжными. Так что не стоит Власенко забивать голову, у них и без того хлопот хватает.

— Любовница — это хорошо, но я же не знал о ее существовании. Значит, мог ревновать Альбину. Или соврать, что знал? Якобы Максим со мной поделился. Тогда у меня вроде как не было повода ревновать, а значит, и не было мотива убивать.

Семен Анатольевич покачал головой:

— Врать я тебе не советую. Представь, если каким-то образом выяснится правда? Никто больше ни единому твоему слову не поверит. Особенно после истории с запиской.

Власенко сжал кулаки:

— Какая же все-таки сука эта Семашко!

Семен Анатольевич впервые слышал от пациента подобные выражения, но прекрасно понимал его эмоции. Семашко подложила им знатную свинью, нивелировать последствия ее выходки будет очень непросто.

— Вы должны найти эту свидетельницу! Сколько в Кабардинке Елен? Пара сотен, не больше. — Власенко усмехнулся собственным словам. — Почему мою машину не стукнула какая-нибудь Виолетта или Камила? Это бы упростило нам жизнь.

— Твоя правда, Сережа. Но работаем с тем, что есть. Не переживай, будем искать дальше. А теперь давай обсудим твои показания…

Час спустя Семен Анатольевич распрощался с затхлым воздухом СИЗО, вышел за ограду и направился к облюбованному адвокатами месту для курения — огромному клену у пыльной дороги. На душе было паршиво. Как минимум одну болезнь он подхватил в изоляторе — Власенко заразил его чувством безнадежности.

Без Елены показания Шевченко им не переплюнуть. Охранник абсолютно уверен, что видел тем вечером Сергея. Как с таким бороться? Даже перекрестный допрос и тот у них забрали. И что теперь? Чему поверят присяжные: словам Шевченко или штрафной квитанции на пару с триангуляцией телефона? Да, есть показания Альбины о том, что некая Елена стукнула машину Сергея. Есть их переписка, состоявшаяся на следующий день, в которой черным по белому: «За рулем был мужчина, видимо, ваш муж». В конце концов, выписка из банка подтверждает, что Сергей в тот вечер совершал покупки в том самом торговом центре в Кабардинке. Но прокурор предсказуемо заявит, что телефон лежал в бардачке, сообщениям пропавшей свидетельницы веры нет, за рулем был не мужчина, а Ксения Власенко, и карту она одолжила у брата. Без показаний этой чертовой Елены они ничего не докажут!

— Скверно, очень скверно, — пробормотал Семен Анатольевич, на ходу протирая руки антисептиком.

Власенко, определенно, был одним из лучших его пациентов, если слово «лучший» применимо к данной ситуации. Он быстро соображал, отличался упорством и даже умудрялся шутить. Легко запоминал фразы, которые нужно произнести во время допроса; говорил четко и уверенно, не сыпал ненужными деталями. Нет сомнений: он выступит хорошо. Вот только вряд ли это что-то изменит.

Семен Анатольевич подошел к клену и оглядел кладбище окурков, оставленных коллегами. Хотя, чего уж коллегами, он тоже приложил руку к этому безобразию. Пора бы уже администрации СИЗО поставить тут урну с пепельницей.

«А еще лавку и кофейный аппарат», — усмехнулся про себя Семен Анатольевич. Он прислонился к клену, закурил и задумался. Никак не получалось отделаться от неприятного ощущения.

Что-то тревожило, зудело, беспокоило. Словно он упустил какую-то деталь из виду. Опыт подсказывал: нужно разложить все по полочкам. Пока не найдешь, где произошла осечка, внутренний голос не успокоится.

Начать стоило с того, что Елену привела Альбина. Причем на следующий день после допроса Вероники. Могло ли это быть попыткой загладить вину? Возможно. Что, если Альбина состряпала свидетельницу, чтобы обеспечить мужу алиби? Она уже пыталась подсунуть им друга Сергея, который, если попросить, скажет что угодно.

Допустим, она подкупила Елену. Тогда свидетельница вполне могла сначала согласиться соврать, а потом струсить и дать заднюю. Но с другой стороны, переписка подтверждает, что инцидент у торгового центра произошел на самом деле. Ведь нельзя же подделать сообщения. Или можно? Об этом стоит проконсультироваться с сыном, он в таких делах разбирается. Заодно будет аргумент на возражение Якута, а он точно будет возражать и заявит, что переписку нельзя приобщать к материалам дела.

— Предположим, переписка настоящая, — пробормотал Семен Анатольевич, выпуская струйку дыма.

Свидетельница пропала, едва он попросил ее паспортные данные. Что это дает? Либо Елена по какой-то причине передумала давать показания. Либо произошла банальная случайность: утопила телефон в унитазе. Либо… последнее предположение Семену Анатольевичу очень не нравилось.

За свою карьеру он повидал всякого. Нет, никто из его свидетелей не пропадал, но коллеги рассказывали истории одну страшнее другой. Возможно, Елену просто припугнули, но нельзя было исключать худшее. Кому она мешала? Кто был заинтересован в том, чтобы она не давала показания?

Кто бы это ни был, он выяснил, что они нашли способ обеспечить Власенко алиби.

Но до выступления Альбины в суде о существовании Елены почти никто не знал. Ника связалась с ней в субботу вечером. В воскресенье свидетельница перестала выходить на связь — за день до показаний Альбины. Значит, Якут, присяжные и обе Подставкины к ее пропаже не причастны.

Нику, Кирилла, его самого и Сергея можно исключить. Альбину тоже: если бы не хотела, чтобы Елену допрашивали, вообще бы о ней не рассказывала. Разве что по какой-то причине передумала, но это уж совсем попахивало сумасшествием. Кто еще остается?

К СИЗО подъехал красный Volkswagen Tiguan. Новенький, похоже, недавно из салона. Увидев водителя, вышедшего из машины, Семен Анатольевич едва не выругался. Семашко. Что она здесь забыла? Ведет параллельно еще одно дело?

Следом пришло понимание, что ее-то в список подозреваемых он не включил. Хотя кандидатура самая подходящая. Она уже пыталась подставить Власенко. Как и у любого адвоката по уголовным делам, у нее имелись знакомые в преступных кругах. Альбина наверняка рассказала ей про новую свидетельницу. Неужели Семашко замешана в исчезновении Елены?

Наталья направилась к зданию СИЗО, даже не взглянув на Ловкина. Точнее, сделав вид, что его не замечает. Она понимала, что он не жаждет с ней общаться. Да и ей не очень-то хотелось выслушивать в свой адрес очередные претензии. Пусть все поборники морали и этики идут в сад и наслаждаются там прекрасными видами. В ее жизни нет места цветам и благоуханиям.

Преодолев КПП и пройдя положенные круги бюрократического ада, всего сорок минут спустя она наконец вошла в комнату для свиданий. Вскоре привели Жука — невысокого дядьку за пятьдесят, седого, щуплого и веснушчатого. Звали его Вадимом Сергеевичем, но этим именем он редко пользовался.

— Здорово! — Жук плюхнулся на стул. — Не ожидал тебя увидеть.

— Привет-привет. — Наташа не торопилась начинать разговор. Дождалась, когда охранники снимут с Жука наручники и выйдут. — Как ты умудрился снова загреметь?

Жук развел руками:

— Долго ли умеючи?

Действительно, в таких делах он был мастер. В воскресенье они общались за пределами СИЗО, и вот опять изолятор.

— За что на этот раз?

— А ты как думаешь? Я себе не изменяю.

Значит, снова кража. Наташа вытаскивала его полгода назад. Тогда пришлось попыхтеть, чтобы дали условку: явка с повинной, суд в упрощенном порядке — судьи такое любят. И на тебе, те же грабли!

— Плохо дело, ты же на испытательном.

— Это я понял, не дебил. Сколько светит?

— Надо смотреть материалы дела. Могут запросто дать два года.

Жук криво улыбнулся:

— Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Возьмешься? Авось скостим чуток.

— Не могу, извини. При всем желании.

— Из-за той истории с сестрой?

Наташа кивнула. Именно поэтому они встречались в воскресенье: для реализации плана Б Жук обещал свести ее с нужным человечком.

— Передам тебя надежному адвокату. Я уже договорилась, но сначала хотела немного поболтать.

— Поболтать, говоришь? — Жук чуть склонил голову и хитро прищурился. — Значит, решилась? Пойдешь до конца?

Наташа на мгновение прикрыла глаза. До конца. Она надеялась, что не придется, но самодовольный взгляд Якута во время допроса Альбины не оставил ей выбора. Прокурор что-то задумал, а значит, нужно действовать на опережение, иначе потом уже ничего не исправишь.

— Да, идем до конца. Деньги будут сегодня-завтра, нашла покупателя на машину.

Жук звонко хлопнул в ладоши:

— Тогда добро пожаловать в строй! И вот тебе бесплатный совет бывалого: заранее найди хорошего адвоката.

Он заржал, наслаждаясь собственным остроумием. Наташе смешно не было. Сделка с Жуком тянула на солидную уголовку, но ради Альбины она была готова на многое. Все, что угодно, лишь бы спасти от тюрьмы сестру.