Лучше всего подплывать к Стамбулу по Мраморному морю — медленно, так, чтобы как следует разглядеть «несравненный силуэт города», о котором пишет французский писатель Пьер Лоти (1850-1923), влюбленный в Стамбул. С палубы корабля вы увидите очертания двух холмов, каждый из которых венчают древние башни, и высокие, точно вырезанные из тонкой бумаги минареты, мягкие полукружия куполов, гордую Галатскую башню, возведенную генуэзцами и парящую над крышами. По склонам обоих холмов амфитеатром взбегают здания. Холмы разделяет извилистый Босфор, похожий на соленую реку — в сущности, это и есть соленая река. Если вы будете приближаться к Стамбулу по морю на закате, когда последние лучи солнца расцвечивают город, вам покажется, что впереди волшебная греза, сияние Востока. Слегка преувеличивая, можно сказать, что перед вами чудо — впрочем, обойдемся без преувеличений. Стамбул стоит на воде, точнее — на водах, ведь его омывает не только Мраморное море, но и залив Золотой Рог, а также Босфор, которые определяют ключевые геополитические особенности города и соединяют его с Черным морем: Стамбул занимает выгодное стратегическое положение и является крупным торговым узлом, а примыкающая к нему акватория с древнейших времен считается важной сферой влияния.
Вид с моря на «несравненный силуэт города»
Сегодня, однако, люди прибывают в Стамбул в основном самолетом — это более быстрый и безликий способ путешествовать, ведь эстетика аэропортов по всему миру почти одна и та же; из аэропорта придется ехать в город по улицам, запруженным машинами, причем уличное движение в Стамбуле довольно хаотично, как в Неаполе или в Марселе, водители часто сигналят, так что в результате тот же самый вид, который открывается с моря, когда город надвигается на путешественника, не производит должного впечатления и на зрелище накладывается уличная суматоха.
Эти два восприятия города — поэтическое, когда он предстает сказочной грезой, и приземленное, при котором увиденный из окна машины Стамбул кажется банальным, — являют собой крайности, которых хорошо бы избежать. Стамбул уже не экзотическая вселенная, которой правит султан, но он и не обычный шумный и пестрый город, каких много на Ближнем Востоке и в Средиземноморье. Он не похож на тот Стамбул, который вдохновлял писателей и художников XIX века, и совсем не таков, каким он был столетие назад, в период между двумя мировыми войнами, когда молодая республика пыталась изменить облик города и создать гибрид Востока и Запада — по большому счету, Стамбул и правда находится на границе двух частей света.
Сегодняшний Стамбул — мегаполис с плотным автомобильным трафиком
Книгу, которую вы держите в руках, я назвал бы, пожалуй, рассказом или романом о Стамбуле, но никак не путеводителем, и все же мне кажется целесообразным дать читателю несколько практических советов, которые помогут ему не потеряться в городе — не столько в географическом смысле, сколько в психологическом.
Стамбул делится на три части: две из них европейские, и одна азиатская. Именно на территории европейских частей находился древний город: здесь вы обнаружите главные мечети, в том числе Айя-Софию, дворец Топкапы с гаремом, мавзолеи, ипподром, археологический музей. На севере, у Золотого Рога, расположены кварталы, возникшие гораздо позже, — над ними возвышается Галатская башня. Ее название происходит от итальянского слова calata, обозначающего причал, место швартовки кораблей. Сегодня это район Бейоглу, а раньше он носил имя Пера, восходившее к греческому «пара», которое, как правило, использовалось в качестве приставки, имевшей значение близости, соседства. Холм Пера и правда находится близко к древнейшему ядру города. Центральная улица Бейоглу — Истикляль (улица Независимости), как раз с нее мы и начнем знакомство с городом. По ней ходит красный туристический трамвайчик, и в прошлом она называлась Большой улицей Перы. Здесь расположен знаменитый отель, где издавна любили останавливаться путешественники, искатели приключений, шпионы и создатели детективов.
Если взглянуть с одного из европейских холмов на юг, нам откроется азиатская часть Стамбула, которая стоит над местом слияния Мраморного моря и Босфора. Здесь тоже немало исторических имен: Ускюдар, или по-гречески Скутари, — район, вызывающий в памяти события Крымской войны, о которой речь впереди; Кадыкёй, или Халкидон, где состоялся один из первых христианских соборов.
Галатская башня. Снимок 1880 года, сделанный фотоателье Sebah & Joaillier
Из трех частей Стамбула наиболее сильное впечатление производит старый город, расположенный на возвышении. На небесной глади вырисовываются стройные минареты и округлые купола, похожие на палатки кочевников — надо сказать, среди предков современных турок были кочевники. Османская империя возвела на берегу моря пышные дворцы; они и сегодня манят, скорее навевая фантазии о праздности и изысках жизни султанов, чем намекая на их государственные обязанности. Мощные литературная и живописная традиции, впитавшие в себя этот томный образ Стамбула, сделали его визитной карточкой города, заставив людей позабыть о предшествовавших столетиях истории.
В коллективном сознании Турция представала далекой страной, почти неизведанной, окруженной ореолом восточной таинственности и несметным числом легенд, одна другой слаще, историями о ночах Шахерезады, сделавшейся в воображении людей уроженкой Анатолии, и в этих историях все было пропитано сказочностью, соблазном и экзотикой, пугающей и влекущей одновременно. В хрониках и легендах часто фигурировала Турция; в операх-буффа — у Россини и прочих композиторов — были сцены, где появлялись персонажи в тюрбанах, с ятаганами и женщины с закрытыми лицами, невольницы гарема. Подобными сюжетами изобиловала и живопись: художники передавали утонченность, томность и чувственность востока, средоточием которых стали гарем и хаммам[8]. «Большая одалиска» Жана Огюста Доминика Энгра — самое яркое и показательное полотно, написанное в русле этой традиции восприятия Турции.
Одни из древних ворот стен Феодосия, сохранившиеся в районе Силиврикапи
Те же тенденции прослеживаются в музыке: например, у Моцарта — в третьей части сонаты ля мажор, известной как «Турецкий марш», и в «Похищении из сераля», одной из вершин его творчества. В своей Девятой симфонии Бетховен вводит темы, характерные для музыки, исполняемой оркестром янычар — воинов эпохи Османской империи, и восточные мотивы в партиях турецкого барабана, тарелок и треугольника. Другие примеры — опера Глюка «Пилигримы из Мекки», «Итальянка в Алжире» Россини с либретто Анджело Анелли, взявшего за основу сюжета полулегендарную историю любви Сулеймана Великолепного к его наложнице Роксолане — о них мы еще расскажем. Героем довольно малоизвестной (и не слишком успешной) оперы Россини «Магомет Второй» является человек, завоевавший в 1453 году Константинополь. И это только несколько из множества примеров.
Такое представление о турках — одновременно утонченных и свирепых, жестоких и гротескных — господствовало до XX столетия. Сестру Торквато Тассо османы чуть не похитили из Сорренто; надо заметить, такое часто случалось с женщинами Средиземноморья и Балкан. Известный комик Тото играет в фильме «Турок неаполитанец» (режиссер Марио Маттоли) остроумного простака по имени Феличе Шошаммокка, персонажа, взятого из одноименного фарса Эдуардо Скарпетты, написанного в 1888 году.
В Вене интерес ко всему турецкому особенно распространился после того, как были отброшены дошедшие до Дуная войска Кара Мустафы[9]. Одержав победу в битве 1683 года, христианская армия — ею командовал среди прочих принц Евгений Савойский, один из немногих талантливых полководцев из рода Савойских, — остановила продвижение османов в Европу. К тем временам относится легенда о венском кондитере, который придумал круассан: он увидел серп полумесяца на вражеских знаменах и испек рогалик такой формы. Слово «круассан» французского происхождения и буквально означает «растущая луна» — именно она изображена на флаге Турции.
Франц Шаме. «Первая кофейня (Кульчицкого) в Вене, 1684» (фрагмент). 1862. Музей Вены
Несмотря на эти бесчисленные примеры, к притягательной экзотике Турции нужно относиться трезво. Поддаться ее чарам не возбраняется (и это даже приятно), однако следует понимать, что, попав под влияние первого (незабываемого) впечатления от Стамбула, вы рискуете упустить много интересного — из того, что действительно стоит узнать и увидеть: если вы хотите составить полное представление об этом городе, облик которого на протяжении веков шлифовался человеческими стараниями, необходимо распутать клубок исторических нитей, которые сплелись в современном Стамбуле.
Как пишет Марк Оже[10], нужно прислушаться к шепоту руин, проникнуть в глубь прошлого, сознавая, что эпоха Османской империи, которая оставила на городе особый отпечаток и сохранилась в памяти западного мира благодаря драматическим событиям, — это всего лишь один из этапов жизни Стамбула, предшествовавший провозглашению в стране республики 29 октября 1923 года.
До этого были почти одиннадцать веков Византийской империи, а еще раньше — эпоха Константина Великого, основателя города, а до него — мы передвинулись по оси времени к XIII веку до н. э. — маленькое микенское поселение на вершине холма.
В далеком прошлом на землях, где расположен современный Стамбул, находилось несколько греческих колоний, которыми правил Визас, или Визант, — греческая цивилизация пришла сюда на смену микенской. В 667 году до н. э. Визант основал город Византий, названный в его честь.
Основание многих городов древности окружено легендами, и Византий здесь не исключение. Согласно греческим мифам, Визант был сыном Посейдона и Кероэссы. Говорят, он отправился за советом к Дельфийскому оракулу, чтобы тот указал место для будущего города, и оракул дал напутствие основать его «не там, где слепые», или, по другой версии легенды, «напротив слепых». Оракулы любили иносказания и игру слов и вместо прямых ответов загадывали загадки — вероятно, это была их тактика, а может, они просто проявляли осторожность. Совет, полученный Византом, истолковали так: город следует возвести на берегу Мраморного моря, противоположном тому, где стоял Халкидон, возле залива Золотой Рог: греки неудачно выбрали расположение для Халкидона, не увидев, — слепцы! — насколько выгодно место напротив со стратегической и торговой точек зрения. Легенды, повествующие об истоках, весьма красноречивы и часто завораживают, взять хотя бы историю о Ромуле и Реме, вскормленных волчицей, или, если обратиться к первоосновам, об Адаме, Еве и змее, — подобных легенд множество.
Потом пришли персы под предводительством Дария, вслед за ними Александр Македонский, а после его смерти, в 323 году до н. э., началась эпоха римского владычества, которое устанавливалось постепенно. Территория на стыке двух частей света, через которую неизбежно проходил всякий, кто двигался с востока на запад и наоборот, была идеальным местом для сбора дани как на морском пути, так и на наземном, и стала лакомым куском для всех властителей. Долгое время в истории Византия были только войны, кровь и жестокость, смешение традиций, языков, обычаев и законов разных народов, каждый из которых стремился захватить власть над городом. Нечто подобное происходило на Сицилии, бесконечно прекрасной и слабой: она становилась добычей всякого, кто посягал на нее. Каждый из завоевателей оставил в Стамбуле свой след, и, даже если время стерло эти следы или оставило едва различимые отпечатки, отыскать их — значит уловить отголосок длинной истории города, сотканной из жестокости и величия.
В конце II века римский император Септимий Север, чтобы овладеть городом, почти сровнял его с землей. Впоследствии он отстроил Византий заново, расширив его границы, подобно тому как Нерон восстановил Рим после пожара 64 года. Север даже нарек его новым именем — Августа Антонина. Похожий эпизод есть в истории Иерусалима: захватив город в 135 году ценой большого кровопролития, император Адриан переименовал его в Элию Капитолину. Надо сказать, римляне не слишком церемонились ни с именами завоеванных городов, ни с пленными и рабами, которых сотнями распинали на крестах.
Шпалера «Основание Константинополя», созданная по картону Питера Пауля Рубенса. 1628–1629
Особенный интерес для нашего рассказа представляет эпоха правления императора Диоклетиана (244–313). Он родился на территории современной Хорватии и был одним из последних великих римских императоров — властным, прозорливым и наделенным острым политическим чутьем. Нужно вернуться в это далекое время, обратившись к годам его правления, чтобы понять, как Стамбул стал таким, каков он сегодня.
Император Диоклетиан вошел в историю в том числе как жестокий преследователь христиан. Последователи этой новой религии казались ему опасными фанатиками, которые не желали подчиняться законам, соблюдать традиции, нести военную службу и почитать императора и подрывали основы римского могущества. Заметим, что Диоклетиан был не так уж далек от истины. Выдающийся английский историк Эдвард Гиббон в своем фундаментальном труде «История упадка и разрушения Римской империи» убедительно доказывает, что христиане, не воздававшие должное императорам, сыграли одну из решающих ролей в падении Рима.
Но оставим преследования христиан. Диоклетиан одним из первых осознал: территория империи так разрослась, что становится все труднее управлять ею единолично. Он рассудил, что имеет смысл разделить ее на восточную и западную области и передать власть квадрумвирату. Словом, он изобрел новую политическую систему, отладив в том числе принципы наследования престола, и назвал ее тетрархией, то есть «властью четырех». Казалось бы, вполне благоразумное решение, однако эта политическая система была обречена на провал.
Суть тетрархии состояла в том, что империя разделялась на две части, каждая из которых подчинялась соправителю Диоклетиана — «цезарю»; два «августа» становились помощниками «цезарей» и при необходимости принимали на себя их полномочия и выполняли их обязанности, чтобы в конце концов наследовать им. В Венеции, которая всегда была крепким связующим звеном между Италией и городом на берегах Босфора, есть любопытная скульптурная группа, изображающая четверку тетрархов, — о ней я расскажу подробнее в следующей главе.
Тетрархия оказалась неудачным политическим решением по многим причинам; одна из ключевых состояла в том, что при установленном Диоклетианом принципе наследования власти («августы» автоматически становились «цезарями») армия оказалась лишена своей ревностно оберегаемой привилегии провозглашать императора и, соответственно, всех вытекавших из нее преимуществ. Вдобавок между тетрархами очень скоро вспыхнули соперничество и зависть, и они стали жертвами безудержных честолюбивых амбиций — как ни странно, Диоклетиан не учел этого фактора, учреждая новый институт.
Уже после смерти Констанция I Хлора — такое прозвище он получил за свою бледность[11] — в 306 году, то есть вскоре после установления нового политического режима, войска нарушили указания, данные Диоклетианом, и провозгласили императором Константина, сына Констанция I. Константин был сильной личностью и, главное, обладал непомерным честолюбием. Этот новый «цезарь» не собирался делить власть с соправителем. Началась гражданская война, которая длилась несколько лет, пока Константин не истребил всех своих соперников. Предпоследним был Максенций: Константин разбил его в знаменитой битве у Мульвийского моста (в 312 году), увидев накануне знамение, предвещавшее ему победу. Последним конкурентом был Лициний: в 324 году его задушили по приказу Константина.
Политические системы и механизмы выдерживают испытание временем лишь в том случае, если их поддерживает общество и его интересы совпадают с интересами тех, кто стоит у власти. Наполеон в этом отношении также допустил промах. Он пытался держать страну в узде, создав систему консульства, и мы знаем, чем это закончилось. В тетрархии должен был реализовываться принцип разделения власти, но этому помешали амбиции людей, вовлеченных в управление империей. Тетрархия представляла собой затейливое, но обреченное политическое изобретение. Оно просуществовало недолго, и в итоге Константин сосредоточил в своих руках всю власть и стал править единолично.
За девять лет до своего поражения в битве при Хризополисе (нынешнем Ускюдаре) Лициний подписал с Константином знаменитый Миланский эдикт (313 года), в котором христианство признавалось «дозволенным» вероисповеданием. Император догадывался, что последователи этой новой секты, чей религиозный пыл был несравним с языческой приверженностью культу, могут сыграть важную роль в сохранении государственного единства. Как мы увидим, он рассуждал верно, но в то же время ошибался. Провозгласив христианство законной религией, Константин положил начало тенденции, которую развивали многие властители, правившие после него. Так, в конце IV — начале V веков два императора — Феодосий I и Феодосий II — превратили христианство из «дозволенной» религии в государственную, объявив прежний культ богов «демоническими обрядами» и всякому, кто продолжит следовать ему, угрожая суровыми наказаниями — вплоть до смертной казни. Из преследуемых при Диоклетиане христиане за считанные годы обратились в преследователей.
Всю свою жизнь Константин носил «языческий» титул великого понтифика (pontifex maximus), или верховного жреца, который впоследствии перешел к папе римскому. Он приказал убить своих жену и сына, опасаясь, что те устроят заговор, чтобы свергнуть его с престола. Христианство он принял лишь на смертном одре. Как император и «папа», Константин созвал в 325 году Никейский собор, стремясь сосредоточить светскую и духовную власть в одних руках. Поначалу это были руки императора, то есть самого Константина, а с течением лет верховная власть стала принадлежать римскому понтифику. Это длинная история, и на нее ушло много чернил, но прежде всего — крови, и она повторялась в разные эпохи вплоть до наших дней.
Мраморная голова Константина I. Капитолийские музеи, Рим
Константин задумал создать чудо-город и запечатлеть свое имя в веках, назвав его Константинополем.
Кроме того, Константин полагал, что славный Рим не сможет долго противостоять все более яростным нападениям варваров. Аврелиан и Проб пытались укрепить город. В 270 году по приказу Аврелиана была построена мощная оборонительная стена (названная Аврелиановой, но имейте в виду, что Марк Аврелий тут ни при чем). В период расцвета Рима не было нужды в таких мерах: на рубежах империи стояло сильнейшее в мире войско. Но эти времена прошли. Возведенная в конце III века стена длиной в двадцать (примерно) километров — массивная, со сторожевыми башнями, бойницами и воротами под охраной — явно указывала на слабость города.
Змеиная колонна и обелиск Константина на константинопольском ипподроме, ныне площадь Султанахмет, Стамбул
Константин приехал в Византий после битвы у Хризополиса, в которой, как было сказано выше, он одержал победу над Лицинием. Он увидел красоту этих мест и, главное, сразу оценил — отнюдь не слепец! — выгодное стратегическое положение города: Византий располагался как будто на полуострове, защищенном с трех сторон водой, на берегу залива — природного порта, а с севера, со стороны материка, его можно было легко защитить крепостной стеной. Константин не ошибся в расчетах. В последующие века на город нападали авары, славяне, волжские булгары, персы, русы, и только в 1204 году он пал под натиском крестоносцев.
Когда тетрархии пришел конец, Константин решил сделать Византий новым Римом. Он задумал создать чудо-город и запечатлеть свое имя в веках, назвав его Константинополем, то есть «городом Константина», полновластного римского императора, которому не было равных, политического и духовного владыки государства, бросавшего вызов всему миру — в том числе с берегов Мраморного моря.
Церемония перенесения столицы была пышной: в благодарность божествам (или Богу), а также чтобы обеспечить процветание городу и его жителям, были проведены те же ритуалы, какие много столетий назад проводились при освящении прежней столицы, Рима.
В память о древней легенде об основании города по указанию Дельфийского оракула Константин приказал перенести из этого святилища Змеиную колонну, названную так потому, что раньше ее увенчивали три змеиные головы. Колонну установили на спине (срединном возвышении) константинопольского ипподрома, где должны были разворачиваться основные события жизни города. Это произошло 11 мая 330 года. Сохранившаяся часть колонны и сегодня находится на том же месте.
Карта Константинополя 1422 года флорентийского картографа Буондельмонти — старейшая карта города и единственная, сделанная в эпоху до османского завоевания
Вплоть до 395 года чудесный город на берегах Босфора был одной из столиц Римской империи, а затем стал столицей Восточной империи (или Византийской; об этом историческом термине речь пойдет чуть позже) и являлся таковой — с перерывами — до 1453 года: даты, ознаменовавшей начало османского владычества.
Константинополь, или Новый Рим, долгое время служил щитом Западной Европы, отражая постоянные нашествия восточных народов. Жители города и близлежащих земель называли и считали себя римлянами, по-гречески — ромеями, именно этим словом обозначали греческую часть населения города. Так было до падения Константинополя в XV веке. Никто из его обитателей не называл себя византийцем.
Слово «византийский» родилось гораздо позже в Европе. Название «Византийская империя» возникло в эпоху Просвещения, его ввели французские ученые, вспомнив о Византе, о котором к тому времени все уже позабыли. Среди тех ученых был Шарль-Луи де Секонда, барон де Монтескьё, знаменитый автор трактата «О духе законов».
Вместе с этим названием пошла по миру дурная слава Византийской империи и всей ее культуры: в лучшем случае слово «византийский» выступало синонимом фривольного, утонченного, легкомысленного, изысканного; впрочем, гораздо чаще его использовали для характеристики цивилизации насквозь прогнившей, ущербной, основанной на бессмысленных, вводящих в заблуждение ухищрениях, сложной бюрократической системе и напрасных церемониях. Как мы увидим, подобный взгляд сохранится у европейцев и в отношении Османской империи, несмотря на огромное отличие ее цивилизации от византийской.
Английский историк Эдвард Гиббон, которого мы упоминали чуть выше, попал под влияние этого мнения: он считал Восточную Римскую империю символом разложения и разнузданности. А ирландский историк Уильям Эдвард Хартпол Леки в своей «Истории европейских нравов» (Лондон, 1869) пишет так: История вынесла Византийской империи неоспоримый приговор. Это государство, без сомнения, являлось очагом самой низкой, презренной и гнусной цивилизации, какую до сих пор знало человечество. Цивилизация эта была напрочь лишена величия в каком-либо его проявлении — единственный пример в истории. Пороки Византийской империи — это пороки людей, которым был чужд героизм, поскольку они не научились добродетели. Это рабы, причем рабы по доброй воле, послушные, с рабскими повадками и образом мысли, они предавались чувственным удовольствиям и порочным утехам. Византийцы преодолевали свою беспечность и лень лишь тогда, когда теологический спор или колесничные бега прерывали праздный ход их жизни. История империи — это скучнейший рассказ о происках священников, евнухов и женщин, об отравлениях, заговорах, подлости и нескончаемых братоубийствах.
Это категоричное суждение основано на ряде эпизодов, действительно имевших место, — в частности, народном бунте после гонок на колесницах: речь идет о знаменитом восстании «Ника», которому можно посвятить отдельную главу. Выводы Леки скорее продиктованы морализмом викторианской эпохи, чем подсказаны проницательностью историка.
Словом, пристрастное мнение Леки — типичная для XIX века точка зрения. Подозрительное отношение эпохи Просвещения к Восточной империи было обусловлено ее деспотическим политическим режимом, и в XIX столетии оно сменилось презрением к цивилизации, которую обрекли на гибель ее бесчисленные пороки.
Деятели эпохи Просвещения были космополитами, которые отстаивали идею всемирного братства; если бы они стали искать сходство между своей культурой и византийской, то наверняка обнаружили бы его, ведь Восточная империя всегда включала в себя многие этносы и была наднациональным государством. В Европе XIX века распространились националистические взгляды, и эта особенность Византии исчезла с интеллектуального горизонта. На первый план вышли глубинные различия между народами.
И все же порой, чтобы набросить покров утонченности, изящества и причудливой экзотики на самые разные явления, делались отсылки к византийской культуре. Приведу один пример, незначительный в контексте всемирной истории, но довольно показательный для истории итальянской публицистики. В конце XIX века в Риме издавался журнал под названием «Византийская хроника», выходивший раз в две недели. К истории он не имел никакого отношения, напротив, был сосредоточен на современности. На его страницах состоялся литературный и журналистский дебют Габриэле д’Аннунцио, который тогда только приехал в столицу. Политика журнала не была обозначена четко, а вот оформление явно следовало стилю «либерти»[12], модному в ту эпоху. В общем, название этого издания не отсылало читателя ни к Византии, ни к Константинополю, но служило способом подчеркнуть его эстетику с акцентом на изысканность, которая навевала мысли о далеких краях.
Точка зрения современной историографии на то, что представляла собой империя, прозванная Византийской, гораздо более обоснована и взвешена. На протяжении многих лет предрассудки и предвзятые, поверхностные суждения о Восточной империи мешали разглядеть подлинный облик ее уникальной культуры и осознать тот факт, что культура эта сильно повлияла на православный мир Восточной Европы. Раскол между Востоком и Западом породил две разные политические традиции, и даже можно сказать — две антропологии. У каждой из них оказались свои сильные и слабые стороны, достижения и провалы. На мой взгляд, та цивилизация, к которой мы приложили определение «западная», породила прежде всего механику, электронику, крупные мировые рынки.
Так выглядел Константинополь XVI века глазами историка и миниатюриста Матракчи Насуха — на карте можно разглядеть собор Святой Софии, дворец Топкапы и ипподром
В исторических трудах обычно рассказывается о событиях-вехах: о битвах, договорах, экономических кризисах, завоеваниях, переселениях народов, преодолевавших моря и горы. В романах тоже повествуется об этом, только через призму судеб героев; именно поэтому литературу можно с полным правом причислить к историографии, как писал некогда Ханс Магнус Энценсбергер.
Попробую выступить в роли историка и романиста одновременно и рассказать о Стамбуле с этой двойной точки зрения, соткав повествование из событий «большой» истории, а также из судеб «маленьких» людей, пусть даже речь пойдет об императорах и султанах.
В этой книге я попытался — возможно, слишком бегло и кратко — отметить ключевые этапы, пережитые городом, который к сегодняшнему дню стал огромным мегаполисом с населением почти семнадцать миллионов человек — это больше, чем во всей Греции или в Австрии. По данным 2000 года, в Стамбуле 2691 мечеть, 123 христианские церкви, 26 синагог, 109 мусульманских кладбищ и 57 немусульманских.
Город непрерывно меняется, и ему постоянно угрожают природные катаклизмы, о чем напоминает череда землетрясений, не пощадивших самые удивительные, выдающиеся памятники Стамбула. Именно частые сейсмические толчки заставили султанов отдать приказ строить дома из дерева, чтобы сократить число пострадавших. Однако эта мера породила другую опасность, сделав город уязвимым для пожаров. Вот мрачный перечень дат, когда пожары полностью уничтожили по меньшей мере целый квартал: 1569, 1633, 1660, 1693, 1718,1782,1826,1833,1856,1865,1870,1908,1911,1912,1915, 1918. Орхан Памук в упомянутой выше книге, где он рассказывает о своей жизни и об истории Стамбула, с ностальгией вспоминает деревянные дома, которые некогда украшали берега Босфора, — таких домов постепенно оставалось все меньше именно из-за пожаров, возникавших как по воле случая, так и в результате намеренных поджогов с целью спекуляции. Люди во все времена одинаковы. Впереди нас ждет разговор о великом прошлом Стамбула и о загадочном настоящем одного из мест — а таких мест немного, — которое определило судьбы мира.