Рассказ о Стамбуле отличается от моих повествований о других городах. Я писал о Париже, где я живу несколько месяцев в году, о Нью-Йорке, где я провел четыре года, о Лондоне, где я часто бываю и где живут мои родственники, о Риме — городе, в котором я родился и который долгие годы был моим домом, пусть и с покосившейся крышей, но дорогим сердцу. Моя связь со Стамбулом совсем иного рода — однако, как вы убедитесь, у него много общего с моим родным городом.
Я открыл для себя Стамбул много лет назад, отправившись туда как журналист. И хотя я пробыл там недолго, город произвел на меня колоссальное впечатление: подобно Риму, его можно исследовать бесконечно. Ведь в нем столько исторических пластов, столько следов разных жизней и сменявших друг друга политических режимов, которые повлияли на город не в меньшей степени, чем разношерстные культуры, оставившие свой отпечаток на зданиях, памятниках и даже на открытых пространствах, таких как ипподром или берега Мраморного моря и Босфора. Иными словами, Стамбул — это город, который можно изучать не только вширь, но и вглубь.
Иван Айвазовский. «Лунная ночь в Константинополе». 1862. Национальная картинная галерея, Ереван
Кроме того, он, опять-таки подобно Риму, сам напрашивается на знакомство и взывает ко всякому, у кого есть желание вглядеться в него внимательнее и узнать о начале его истории, развитии, расцвете, войнах, религии, экономике и торговле, упадке. Дважды настигшем его упадке.
Прежде чем на престол в Стамбуле взошел первый султан, тень Бога на земле, больше десяти веков город подчинялся римским императорам, которых люди также обожествляли и глубоко почитали. До возведения захватывающих дух мечетей здесь стояли христианские базилики — христианство тогда только начинало складываться как религия, причем этот процесс разворачивался как раз недалеко от Стамбула, в истории которого столько всего переплелось. Византийская цивилизация, господствовавшая здесь тысячу с лишним лет, была уничтожена за один день весной 1453 года. Турки с их развитой культурой, свирепым нравом, традициями, национальной одеждой, ритуалами, языком, отношениями между полами, обычаями в еде добились того, что все западное, перенесенное на берега Босфора Константином Великим, было вытеснено цивилизацией востока, которая доминирует в городе по сей день.
Все, что в те времена могло приводить людей в замешательство, вызывать в них скорбь и чувство невосполнимой потери, сегодня составляет главное обаяние города. В сущности, так случается всегда, когда на смену одной культуре приходит другая и эта последняя накладывается на предшествующую, не вырванную с корнем. Так было и в Риме — эта параллель напрашивается сама собой, — где, например, ученые обнаруживали внутри раннехристианской церкви следы римской базилики, которая прежде была на ее месте, и эти следы производят сильное впечатление, тем более что христианские зодчие наивно пытались их скрыть.
В своей автобиографической книге о Стамбуле, в которую я часто заглядывал и которая будет сопровождать нас в путешествии по городу, Нобелевский лауреат Орхан Памук пишет: «В отличие от городов западного мира — наследников великих империй прошлого, в Стамбуле исторические памятники не являются реликвиями, которые охраняются законом, возведены в статус музейных экспонатов и служат предметом гордости государства. Здесь исторические памятники живут одной жизнью с городом». Утверждая это, знаменитый писатель не совсем прав. Стамбул в этом смысле не уникален. Памук не учел, что то же самое можно наблюдать и в Риме, где каменные свидетели прошлого вовлечены в современную столичную жизнь. Вот еще одно сходство двух городов, которые некогда носили общее имя[2].
Столетиями Стамбул манил к себе людей. Не все понимали его красоту, однако находились те, кто влюблялся в этот город
Эти бесчисленные сходства с Римом и притягательность Стамбула подтолкнули меня написать рассказ о нем, однако, повторюсь, этот рассказ отличается от моих прежних книг в том числе потому, что сейчас я выбрал совсем другой подход. Прежде всего, передо мной встала проблема языка, ведь я не знаю турецкого; проблему удалось решить благодаря отзывчивости моих турецких друзей, прекрасно владеющих итальянским, или же прибегая к посредничеству наиболее распространенных в Турции европейских языков — французского и английского (именно в таком порядке). Вдобавок необходимо было распознать и отделить друг от друга разные исторические напластования, которые сосуществовали в городе — а подчас были сплавлены воедино в одном историческом памятнике, — чтобы попытаться выявить своеобразие того или иного периода, события. Передо мной стояла важная задача — проникнуться духом Стамбула в той мере, в какой это вообще возможно для иностранца, а значит, не утаивать своего изумления от непрерывных, бессчетных открытий, более того — делиться этим изумлением с читателем, стараться перенести на страницы книги то ощущение чуда, которое дарил мне Стамбул.
С удовлетворением я обнаружил, что похожие чувства испытывали европейские путешественники и писатели, побывавшие в Стамбуле и оставившие после себя заметки. В них они высказывали мысли, которые перекликались с моими. Столетиями Стамбул манил к себе людей. Не все понимали его красоту, однако находились те, кто влюблялся в этот город, в ошеломлении глядя, как его неповторимые очертания вырастают на фоне восточного неба. Полумесяц, который вовсе не случайно присутствует на турецком флаге, — это та же самая луна, которую мы видим на европейском небе, и в то же время совсем другая. Особый аромат города, его звуки, крики моряков, пляска отблесков света на воде — казалось бы, все это такое же, как в портах Европы, и вместе с тем иное. В Стамбуле испытываешь неизъяснимое ощущение, рожденное тем, что раньше называли словом «экзотика», — несмотря на все, экзотика существует до сих пор, пусть даже во многих местах она поблекла из-за большого наплыва туристов.
Перуанский писатель Марио Варгас Льоса в своем эссе «Цивилизация спектакля» утверждает, что человек зачастую не осознает, что бегает как оголтелый по музеям и осматривает исторические памятники не из искреннего интереса к так называемой высокой культуре, а просто из снобизма, ведь посещение достопримечательностей входит в круг обязанностей туриста эпохи постмодерна.
Осмотр достопримечательностей, вместо того чтобы пробудить в человеке интерес к прошлому и классическому искусству, освобождает его от изучения их и гасит стремление хоть немного углубить свои познания. Беглого взгляда оказывается достаточно, чтобы подавить культурную осознанность. Набеги туристов, ищущих «развлечений», лишают музеи и памятники их подлинного назначения, превращая их в средство удовлетворения потребностей идеального туриста, который хочет съесть пасту и сплясать тарантеллу в Италии, посмотреть на танцовщиков фламенко и послушать канте хондо[3] в Андалусии, отведать улиток и заглянуть в Лувр или в «Фоли-Бержер»[4]в Париже.
Эти слова Варгаса Льосы могут показаться морализаторством — возможно, он и правда читает мораль, — и все-таки в них есть зерно истины. Колесить по миру только для того, чтобы порхать по поверхности, не вникая в суть вещей, значит напрасно тратить деньги на авиабилеты, пусть даже купленные со скидкой. Приобретать поверхностные знания можно и дома, уютно устроившись перед телевизором или компьютером. Если же мы хотим тратить силы и время на дорогу, ехать в дальние края, впитывать — а не просто обводить взглядом — то, что стоит впитать, нужно путешествовать особым образом. «Беглого взгляда», о котором пишет Варгас Льоса, недостаточно. Необходимо понимать, что перед нами: не просто знать несколько дат и имен, но вникнуть в обстоятельства, проследить ход событий, познакомиться с личностями исторических персонажей.
Все это особенно важно, если мы едем в место с богатым историческим прошлым, окруженное легендами, — в любой великий город, и прежде всего это касается Рима, Иерусалима и Стамбула. Подобно Риму и Иерусалиму, Стамбул — «вечный город», он удивителен, поскольку пережил века, постоянно менялся, в разные эпохи в нем говорили на разных языках, исповедовали разные религии, один политический режим вытеснял другой. Стамбул распространял свою власть на обширные территории, оказывая сильное влияние на жизнь населявших их людей, — это происходило в том числе благодаря его географическому положению на стыке двух частей света. Фракия (юго-восточная оконечность Балкан) и Анатолия (край, где восходит солнце; его название происходит от греческого «анатоле», что значит «восток») — колыбели великих цивилизаций, среди которых хеттская и греческая, если говорить об Античности. Эти земли входили в состав Персидской, Македонской, Римской и Османской империй, Византии, а впоследствии Турецкой республики. Город, который сегодня известен как Стамбул, три раза менял имя: сперва он назывался Византией, затем Константинополем. Еще в середине XIX века на его улицах можно было услышать не только турецкую речь, но и греческую, армянскую, итальянскую, еврейскую, французскую и английскую.
Расположенный в тысяче четырехстах километрах от Рима (по прямой), Византий, Константинополь, Стамбул не только был центром нескольких цивилизаций, но и подарил людям мечту о том, что из одной, императорского дворца можно управлять всем миром.
Если приехать в Стамбул, не зная хитросплетений его истории, путешествие будет отчасти напрасным и вдобавок вам не удастся «развлечься» — а ведь и этого тоже мы ожидаем от поездки. Мы хотим увидеть очертания и городские пейзажи, знакомые нам по фотографиям, узнать места, о которых слышали или читали в старых книгах. Исторические памятники будут упрямо хранить молчание, руины обратятся в мертвецов, музейные экспонаты лишатся своей смысловой нагрузки, если мы не будем знать, как извлечь из них информацию и заставить рассказать, каким событиям они стали свидетелями. Это действительно так, и путешествие оправдывает себя, пусть даже вам придется перенести все тяготы дороги, часами скучать в самолете и предаваться мнимому веселью на борту круизного лайнера.
Жан-Батист Илер. «Йени Ками (Новая мечеть) и порт Стамбула». Конец XVIII века
В XVIII веке такие картины называли pittoresco — «вид столь живописный, что заслуживает быть художественно запечатленным».
Есть еще одна характерная особенность мест, куда мы едем как туристы, — ее можно обозначить словом «живописность». О ней среди прочего пишет Орхан Памук в своей автобиографической книге. Пейзажи, которые мы называем живописными, отличает случайная гармония составляющих их элементов, отмечает Памук, ориентируясь на тезисы английского теоретика искусства Джона Рёскина. Живописный вид обязан своей красотой чему-то непредвиденному, тому, чего художник, скульптор или архитектор не предусматривал: «Объект становится живописным спустя века после своего создания, когда его обвивает плющ, а рядом пробивается трава, или просто благодаря удачному соседству со скалами, морем и благодаря проплывающим облакам. Речь идет о случайной красоте, которая рождается по ходу истории или под действием сил природы».
Я согласен с таким определением. На ум сразу приходят итальянские пейзажи, написанные художниками, которые совершали «Большое путешествие»[5]: их завораживала красота древних руин, арки, статуи или полуразрушенной башни, над которыми потрудилось время, поместив их в обрамление пышной листвы, почти скрывшей объект восхищения. То, что открывалось взорам живописцев, было гибридом культуры и природы, которая своим бурным ростом привнесла беспорядок в творения человеческих рук.
Этот живописный беспорядок, по своей сути очень романтичный, не найти в городе, если осматривать его по туристической программе и посещать места, где все преподнесено в соответствии с каноном. Памук полагает, что беспорядок нужно искать в пригородах, где на развалинах крепостных стен и на башнях растут трава и деревья. Такие руины, которые навевают печаль и кажутся нам живописными, сегодня почти исчезли, однако в Стамбуле, как мы увидим, их еще можно найти.
Стены древнего Константинополя, возведенные императором Феодосием
Говорят, жителей Стамбула часто называют печальными, и нужно понимать смысл этого эпитета. На помощь нам снова приходит Орхан Памук: он пишет, что печаль стамбульцев не похожа на меланхолию, а скорее сродни той печали, о которой пишет Клод Леви-Стросс в своей книге «Печальные тропики». Великий французский антрополог подразумевает под печалью не чувство, овладевающее отдельным человеком, но особенность культуры и того пространства, на котором живут миллионы людей, своего рода коллективное переживание, мироощущение. В турецком языке есть слово, обозначающее такое состояние души, — huzun. Наверное, это слово можно воспринимать как социальную характеристику стамбульцев, как маркер их образа жизни. Вероятно, с ним сближается по смыслу португальское saudade[6], которое восходит к латинскому solitude[7] и указывает на тончайший покров души, сотканный из меланхолии, горечи и тоски по тому, что утрачено и ушло безвозвратно. Этому потаенному чувству сложно дать точное название, но мы безошибочно узнаем его, когда оно проскальзывает в литературе или в музыке.
За минувшие столетия Стамбул сильно изменился, однако вряд ли в мире отыщется город, который можно было бы сравнить с ним по количеству исторических напластований и следов, оставленных прошлым и сохранившихся по сей день. Всякий, кто решит посетить Стамбул, должен разглядеть и распознать эти следы и с их помощью вдохнуть жизнь в стены города и в башни, в остатки зданий, которые утратили былое величие, различить в них приметы одной из самых могущественных цивилизаций в истории человечества, породившей гениальных и жестоких деятелей, и тогда случится чудо: в безмолвии склепа или перед калекой-обелиском, или возле красочной византийской мозаики, в тени портика императорского дворца, в базилике, где со сводов сочится вода, отстукивая свой ритм по каменному полу, вы забудете о суете современного города и на мгновение услышите отголоски исторических эпох и увидите прах человеческих свершений, которые принесли благо или зло.
В своих книгах о Париже, Риме и других городах я рассказывал о местах, хорошо мне знакомых и родных, с которыми в силу разных обстоятельств я был связан. В Стамбул я ездил много раз, и этот город поражал меня, открывая все новые и новые свои облики: меня манили уцелевшие там живописные уголки, загадочный нрав его жителей, я чувствовал притягательность этого города, которая объясняется не только богатым наследием прошлого, но и современным хаосом, грязными улицами, выхлопными газами и сигаретным дымом, беспорядком, мусором, полуразрушенными зданиями, постоянным балансированием между двумя мирами и попытками сделать выбор (который так и не делается) в пользу одного из них — неслучайно Стамбул в поисках самоопределения на века застрял в цивилизационной ловушке.
Если и стоило писать эту книгу, то лишь ради того, чтобы передать сложные ощущения, которые вызывает во мне Стамбул.