Дворцы в Константинополе/Стамбуле, которые с известной долей исторической погрешности можно назвать «царскими», находятся в разных местах и довольно далеко друг от друга. От Влахернского дворца, о котором я рассказывал, остались лишь скорбные руины на вершине земляных валов. Еще меньше сохранилось от «Большого дворца» (Бююк Сарая), а между тем именно в этой роскошной резиденции византийских государей билось сердце империи на протяжении почти восьми столетий. Это был скорее не дворец, а город в городе — с огромным полем для верховой езды, банями, портом; с северо-востока он граничил с ипподромом: специальная аллея, предназначенная для владыки и членов его семьи, вела из дворца прямо к императорской трибуне. Кроме того, есть (точнее, был) «Старый дворец» (Эски Сарай), куда переехал Мехмед II Завоеватель после того, как долгое время прожил в великолепном шатре — в сущности, в просторной палатке. В последние годы своего правления он приказал построить Топкапы — «царский» дворец в том смысле слова, что в нем жили султан, его жены и наложницы, а также советники и те, кто имел отношение к управлению страной. Однако Топкапы ничуть не напоминает, скажем, Версаль, Букингемский дворец или Квиринал. По большому счету, это не дворец в европейском понимании, а скорее город из шатров, павильонов и разнообразных построек, расчерченных сетью улиц, с двориками и садами — и все это обнесено тройной стеной.
Самый впечатляющий вид на Долмабахче открывается, если подплывать к нему по воде
Как мы с вами видели, даже сегодня Топкапы восхищает своей пышностью и размахом, он предстает таким, каким был во времена Османской империи, — город в городе, подобно московскому Кремлю, который тоже строился скорее как крепость, нежели как просто дворец. В Стамбуле есть два новых дворца, и они-то как раз соответствуют привычному западному представлению о государевых резиденциях: перед нами дворцы в полном смысле слова, то есть похожие на те, какие мы привыкли видеть в Европе. Более роскошный из них — Долмабахче, расположенный на европейском берегу Босфора, в квартале Бешикташ, напротив Ускюдара, который раскинулся на другом берегу.
Самый впечатляющий вид на Долмабахче открывается, если подплывать к нему по воде: фасад дворца высотой шестьсот (!) метров надвигается на вас — одно из самых пышных архитектурных творений, когда-либо созданных человеком, с множеством декоративных элементов; рядом благоухают сказочные сады, очень ухоженные. Армянский архитектор Карапет Амир Бальян и его сын Никогос создали убранство колоссальных размеров дворца; на строительство ушла сумма, эквивалентная тридцати пяти тоннам золота. Только на покрытие сусальным золотом потолков некоторых залов дворца мастерам понадобилось четырнадцать тонн золота. Общая площадь залов для официальных приемов и церемоний составляет сорок пять тысяч квадратных метров: сорок четыре больших зала, двести восемьдесят пять комнат. Расходы на строительство и отделку Долмабахче стали тяжким бременем для государственной казны, учитывая то, что дворец начали возводить в 1843 году, а его торжественное открытие состоялось в 1856-м, то есть как раз тогда, когда завершилась Крымская война, крайне затратная (во всех отношениях) для империи.
И снова предоставлю слово Шарлю Дилю — французский историк побывал в Долмабахче в 1910 году, и дворец произвел на него столь неблагоприятное впечатление, что родились такие строки: Я миновал бесконечную череду комнат, роскошных и пустых, поражающих грубой, аляповатой и безвкусной пышностью, кричащей, банальной вульгарностью, абсурдной вычурностью; в результате напрасных, натужных усилий создать произведение искусства, наделенное красотой, родился лишь бездушный лоск. Весь дворец — нагромождение мраморных лестниц, изощреннейших, с двойными маршами, и круговерть залов, облепленных излишне затейливыми светильниками из хрусталя и золота, конгломерат поистине огромных гостиных со сверкающими сводами, которые опираются на густой лес синих колонн. Даже комнаты, отведенные для частной жизни, бессмысленно помпезны и зачем-то сияют драгоценной отделкой — взять хотя бы ванную в римском стиле, которой гордится дворец, она вся облицована мрамором и алебастром, изрезанными так, что стены комнаты напоминают кружево. В несуразном и никому не нужном блеске этого дворца есть что-то глубоко меланхолическое, здесь угадываются потуги — мучительные и тщетные — привнести в старую, насквозь азиатскую Турцию обычаи современной Европы.
Побывав в Долмабахче спустя век после написания этих строк, я испытал схожее ощущение. Тронный зал, расположенный в центральной части дворца, покрывает две тысячи квадратных метров, а его своды устремляются ввысь на тридцать шесть метров (что сравнимо с высотой десятиэтажного здания); купол поддерживает «лес» колонн, в точности как в описании Диля, — их здесь пятьдесят шесть. Зал освещает хрустальный светильник, о котором шли сомнительные толки: многие источники утверждают, что светильник весит четыре с половиной тонны, то есть десять тысяч фунтов; однако вряд ли кто-то на самом деле взвешивал его. Вероятно, недоразумение проистекает из неоднозначности английского слова pound, которое означает как меру веса — фунт, так и денежную единицу. Ведь за светильник было заплачено как раз десять тысяч фунтов стерлингов. Балюстрада двойной лестницы, ведущей с первого этажа на второй, выполнена из хрусталя Баккара, а хаммам султана полностью отделан мрамором и алебастром. Впечатляет подарок русского царя султану: шкуры двух громадных медведей, устилающие пол как ковры. Повсюду блеск, роскошь, нарочитое подчеркивание элементов стиля, который явно выходит за рамки эклектики, поскольку речь идет о сплетении в единый клубок множества европейских стилей (прежде всего барокко и рококо), а также азиатских и мавританских.
Весь дворец — нагромождение мраморных лестниц, изощреннейших, с двойными маршами, и круговерть залов
В этом буйстве форм и оттенков только две комнаты выглядят довольно сдержанными — именно их выбрал для себя Кемаль Ататюрк, и весь их облик свидетельствует о строгом образе жизни этого человека. В одной комнате располагался его рабочий кабинет, в другой — спальня. На кровати расстелен большой национальный флаг. 10 ноября 1938 года, в 9 часов 5 минут, здесь ушел в небытие отец современной Турции. С того дня стрелки всех часов во дворце и башенных часов в саду застыли в этом положении.
Долмабахче — это воплощенная в жизнь греза султана Абдул-Меджида I, чья жизнь была коротка и насыщенна. Он взошел на престол шестнадцатилетним в 1839 году, пристрастился к алкоголю и страдал от туберкулеза, но между тем запустил череду реформ, затронувших глубинные основы турецкого общества и известных как Танзимат. Молодой султан упивался роскошью своего дворца — настоящего чуда, граничившего с чудачеством, — лишь пять лет. Он умер в 1861 году, когда ему было тридцать восемь.
Мы упомянем в этой главе одного из его многочисленных сыновей (у Абдул-Меджида I было семь законных жен, не считая наложниц) только по той причине, что он жил в Долмабахче: это Абдул-Хамид II, который родился вскоре после восшествия его отца на трон.
Абдул-Хамида терзал постоянный страх заговора, и султан покинул Долмабахче, поскольку счел этот дворец слишком незащищенным и уязвимым со стороны моря — ему показалось, что оборонять его проблематично. Государь переехал в Йылдыз-сарай, расположенный на землях, которые входили в султанские владения еще со времен Сулеймана (это были его охотничьи угодья) и до сих пор являются одним из самых живописных и приятных мест города. Абдул-Меджид I простер свою руку и сюда, построив летнюю резиденцию для своей жены, — матери Абдул-Хамида, а когда тот решил обосноваться в Йылдыз-сарае, то приказал расширить уже существующий дворец, добавить к нему пристройки.
Эта задача выпала итальянскому архитектору Раймондо Д’Аронко — одному из самых блестящих мастеров стиля модерн. Кстати, он был другом архитектора Эрнесто Базиле, автора проекта по реконструкции дворца Монтечиторио в Риме. Имя Раймондо Д’Аронко нам уже попадалось: он автор фасада Апартаментов Боттера на улице Истикляль.
После проведенных архитектором работ Йылдыз-сарай превратился в красивый, изящный дворец, окруженный парком; некоторые его части напоминают швейцарское шале. Особенности конструкции и убранства залов весьма примечательны, и этот дворец действительно стоит посетить. Пожалуй, одна из самых выразительных деталей здесь — ковер площадью более трехсот квадратных метров (24 х 13 м), вытканный единым полотном, и весит он, кажется, семь с половиной тонн. Это необъятное рукоделие впечатлило даже папу Павла VI.
Из Йылдыз-сарая Абдул-Хамид II правил империей, доживавшей свои последние годы.
Впрочем, эти последние годы Османской империи, наверное, гораздо более интересны в исторической перспективе, чем период ее расцвета. Как это всегда происходит в эпохи упадка, в сфере государственной политики обострились противоречия, означавшие неизбежность скорого конца, — смысл этих противоречий становится тем более ясен, чем внимательнее мы анализируем то, что произошло потом. В то же время в городе, который вечно балансирует между древностью и современностью и находится на стыке Европы и Азии, все очевиднее становится, с одной стороны, необходимость — в том числе политическая — следовать сложившейся за столетия традиции, а с другой стороны, не дают покоя соблазны западной цивилизации, и эта разнонаправленность векторов развития до сих пор является одной из характерных черт Стамбула.
Эти глубинные изменения нашли отражение в поступках последних султанов, некоторые из которых были главными действующими лицами драмы разрушения и упадка, а другие только ее зрителями. Подражая государям Европы, считающимся великими реформаторами, османские султаны начинают принимать участие в деятельности правительства, а зачастую даже направлять ее, они бросаются в гущу событий, принимают иностранных послов, показываются на глазах у народа, проезжал в карете или верхом на коне по улицам города (сопровождении надежной охраны). Одежда все больше начинает походить на европейскую; но дело не только в моде, ведь вместе с костюмами меняются образ мыслей и мировоззрение.
Архитектор Раймондо Д'Аронко построил дворец Йылдыз-сарай для последнего османского султана Абдул-Хамида
Годы, когда правили султаны-реформаторы, получили особое название — оно родилось, как мы уже знаем, в эпоху Абдул-Меджида. Имеется в виду Танзимат, период модернизации. Если проводить параллель из современной истории, можно сравнить его с перестройкой Михаила Горбачева или, осознавая все различия, с Ватиканом папы Франциска. С берегов Босфора эти султаны со все большим интересом приглядывались к тому, что происходило в Старом свете, пытались применить европейские модели общественного устройства к древним матрицам, создавали подобия или напрямую переносили системы организации школ, казарм, больниц и даже заимствовали саму абстрактную идею современности, основанной на идеале прогресса, который затрагивает жизнь подданных — для их же блага и для упрочения положения правителей.
Один известный случай наглядно показывает, чем обернулось это стремление к переменам. 1 июля 1839 года умирает султан Махмуд II. Ему наследует уже упомянутый выше шестнадцатилетний сын Абдул-Меджид I. Отец успел подготовить развернутый документ с перечислением реформ, которые он собирался претворить в жизнь. Этот перечень зачитывается 3 ноября, то есть спустя девяносто дней после кончины Махмуда II, на торжественном заседании в присутствии высших государственных чинов и деятелей церкви, предпринимателей, финансистов, дипломатов. Нетрудно вообразить, с каким напряженным молчанием собравшиеся слушали чтение этого головокружительного списка намеченных реформ. Нововведения должны были затронуть все сферы жизни государства: правосудие, управление, военную систему, экономику. Подданные османского султана провозглашались равными перед законом в независимости от их вероисповедания и национальности — это положение документа вызвало немедленный всплеск негодования среди мусульман. Налоги предполагалось взимать в зависимости от количества имущества и доходов людей, причем сборщиком выступало само государство, а не частные лица, — нетрудно догадаться, что в этом вопросе тоже происходило столкновение интересов разных социальных групп. Помимо крупных структурных реформ Махмуд II настаивал на изменении национальной одежды, и здесь самое любопытное и показательное нововведение состояло в запрете носить тюрбан; из головных уборов разрешалась только феска. Красного цвета.
От его законопроектов оторопели не одни лишь улемы. Не на шутку встревожились и власть имущие, которые рассчитывали извлечь выгоду из упадка империи и нажиться на ее крушении, разделив между собой остатки былого могущества. Покойный султан хотел доказать Западу, что его политика не была косной и ориентированной на прошлое, но обращена в будущее и готова идти в ногу с современностью. А как раз этому противились власть имущие.
Абдул-Азиз — 32-й султан Османской империи. 1867
Он желал реформ, но не был достаточно тверд, чтобы исполнить свои намерения.
В июне 1861 года на престол взошел Абдул-Азиз, брат Абдул-Меджида I.
Тогда ему было тридцать лет, его переполняли силы и энтузиазм, и он намеревался продолжать реформы. В 1867 году он совершает длинное путешествие — посещает Лондон, Париж и прочие столицы Старого света. Его сопровождает совсем еще юный племянник, будущий султан Мурад V. Этот мальчик бегло говорит по-французски и знает толк в европейской музыке, вдобавок он масон, получивший посвящение в ложе организации под названием Великий восток Франции, — надо сказать, это был весьма смелый поступок, вызов османским традициям. Выбрать Францию для духовного посвящения означало отдать предпочтение культуре, замешанной на Вольтере, картезианском рационализме и идеалах 1789 года. Все это шло вразрез с принципами и укладом жизни большей части мусульманского мира. Возможно, этот вызов, брошенный родной среде, оказался в числе факторов, которые определили трагическую судьбу Мурада V: прошло лишь чуть больше трех месяцев после его восшествия на престол, как он был насильно отстранен от власти под предлогом психического нездоровья; до самой смерти он жил в заточении во дворце Чыроган.
Последовала очередная смена правителя. В 1876 году трон занял младший брат старого султана — Абдул-Хамид II, которому тогда было около тридцати лет. Именно его правление соотносится с духом той эпохи. Придя к власти после череды султанов-реформаторов, он из предосторожности притормозил процесс нововведений. Абдул-Хамид II продержится на троне более трех десятилетий, крайне беспокойных для страны, жестокими мерами пытаясь преодолеть кризис империи, основания которой неотвратимо рушились по мере того, как современность вступала в свои права.
Абдул-Хамид II (1842–1918) — сухощавый, с тяжелым взглядом, неизменно бледный, строгий, невозмутимый, с крючковатым носом, который без труда узнавался на карикатурах, — стал последним османским султаном, наделенным неограниченными полномочиями. В частной жизни он был непритязателен и прост, любил детективы и пожаловал Конан Дойлю, создателю цикла о Шерлоке Холмсе, высокую награду. В прессе, особенно западной, его чернили и осуждали, часто описывая как недальновидного тирана, неспособного понять требования времени.
Но на самом деле все обстояло совсем иначе. Абдул-Хамид не одобрял парламентскую систему, это правда; он считал ее непригодной для империи, где вынуждены уживаться люди разных религий и национальностей, — таким государством, по его мнению, должен править просвещенный, мудрый властитель, то есть он сам. Правда и то, что султаном владели страхи, что в некотором смысле неудивительно, учитывая придворные нравы и обстановку не самую спокойную. Переезд из Долмабахче в Йылдыз-сарай — одно из бесчисленных тому свидетельств. Однако несмотря на все это, Абдул-Хамид II был — наверное, вопреки себе — реформатором, которого толкал к переменам отчасти ход истории, а отчасти политическая изворотливость. Он окружает себя доносчиками, соглядатаями и преданными придворными и не доверяет великим визирям. Он проводит реформы в сфере правосудия, массовых коммуникаций (хотя и ужесточает цензуру), образования.
Он нетерпим, а порой безжалостен, к движениям, которые требуют большей независимости от центральной власти. Роковая проблема геноцида армян была порождена, как мы видели, жестокими репрессиями Абдул-Хамида II по отношению к этому народу — неслучайно оппозиция дала ему прозвище Кровавый.
Но вопреки его суровым мерам реформы все-таки осуществлялись и тенденция к переменам постепенно набирала силу. Ведь даже властитель, наделенный абсолютной властью, не в состоянии идти наперекор духу времени и сопротивляться пассивному давлению бюрократии, которая являлась механизмом функционирования государства. Бюрократия не хотела рисковать жизнью, препятствуя неугодным нововведениям; ей достаточно было положиться на сложившийся порядок, педантично следовать правилам и ритуалам, умело извлекать выгоду из скрежещущей и поскрипывающей государственной машины, то есть из несовершенств и погрешностей, без которых не обходится ни одна крупная структура, особенно если на ней лежит ответственность перед обществом.
На страницах своей книги о Стамбуле Орхан Памук пишет о том времени и его противоречиях. В частности, он рассказывает очень показательный случай, хотя и гротескный — а может быть, он показателен как раз поэтому. Однажды утром дверь в кабинет молодого журналиста распахивается и к нему врывается мужчина в феске и в мундире, похожем на военный. «Поди-ка сюда», — приказывает он журналисту. Тот испуганно встает из-за стола. «Надень феску и марш за мной». Они садятся в экипаж, который ждет на улице, и, не перемолвившись ни словом, едут по городу. Далеко не сразу журналист, который был невысок ростом и миловиден, осмеливается спросить у незнакомца, куда они направляются. «К Великому визирю. Мне велено доставить тебя туда».
Подождав немного в приемной, журналист предстает перед разгневанным седобородым человеком, который сидит за письменным столом. «Подойди!» — кричит тот ему и тычет пальцем в страницу газеты, в редакции которой работает наш журналист. «Что это значит? — негодует седобородый и, прежде чем юноша успевает ответить, добавляет: — Отвинтить бы вам всем головы. Да, вам, неблагодарным предателям». Вглядываясь в газетную полосу, журналист понимает, что перед ним стихи давно умершего поэта. «Господин…» — пытается объясниться он. Но неистовый визирь перебивает его: «Глядите-ка, у него даже хватает наглости раскрыть рот… Вон отсюда!» Журналиста выталкивают в приемную, и он довольно долго стоит там, прежде чем его снова пускают к громовержцу. Каждый раз, когда он находит в себе силы открыть рот, чтобы растолковать, что стихи написал не он, визирь обрывает его на полуслове. «Бесстыдники, шельмецы, поганые псы, проклятые, повесить бы вас всех!» — изрыгает он.
Юноша, поняв, что никогда не сможет урезонить грозного старика, достает из кармана свою именную печать и молча кладет ее на стол. Великий визирь смотрит на имя и догадывается, что ситуация приняла не тот оборот. «Как тебя зовут?» — наконец спрашивает он журналиста. «Ахмет Расим».
Когда великий визирь осознает, что к нему доставили не того человека и что, в сущности, вряд ли возможно привести сюда автора напечатанных стихов, поскольку тот уже умер, в нем происходит разительная перемена. «Ну что ж, присаживайся, — говорит он молодому человеку. — Ты мне как сын». Затем выдвигает ящик стола, достает оттуда пять лир и объявляет: «Не будем больше об этом. И смотри, держи рот на замке».
Памук пишет, что Ахмет Расим рассказывал об этом случае со свойственным ему юмором и слушатели от души смеялись. Эпизод, как я говорил, весьма показателен: он отражает беспорядок в структурах управления и демонстрирует переменчивость настроений великого визиря, чей гнев совершенно неуместен и столь же неуместна внезапная приязнь. Абдул-Хамид II стремился править железной рукой, держать страну в ежовых рукавицах, но вместе с этой суровостью в его правлении обнажаются комические, гротескные, мелодраматические аспекты, которые являются следствием безалаберности власть имущих или, напротив, их чрезмерного усердия на посту — подобные вещи всегда сопутствуют режиму диктатуры, особенно в государствах Средиземноморья.
Следует добавить, что министры Абдул-Хамида II и другие члены его правительства проводили политику модернизации страны — впрочем, с большой осмотрительностью. Многие их этих высших чинов служили в посольствах Лондона, Парижа, Берлина, владели европейскими языками и имели представление о западном строе мысли, и, хотя они оставались верны мусульманству, тем не менее понимали, что слепое следование религиозным предписаниям тормозит общественный прогресс.
Лишь в 1849 году Блистательная Порта стала открывать свои дипломатические представительства в столицах Европы. До этого она отправляла за границу особых уполномоченных для ведения переговоров по тем или иным вопросам. Можно долго перечислять имена пашей, исполнявших эту миссию; почти всех их объединяет то, что они окончили коранические учебные заведения, а потом постепенно освобождались из тисков традиции, хотя формально соблюдали мусульманские обычаи, что было необходимо для продвижения по карьерной лестнице без риска для жизни.
Вся совокупность нововведений — впрочем, противоречивых — повлияла на государственную систему и на жизнь населения. Среди самых важных перемен, которые произошли еще до эпохи Абдул-Хамида II, следует назвать учреждение гражданских и уголовных судов (начиная с 1864 года), действовавших согласно гражданским — а не только религиозным — законам. В этих новых органах — радикально новых — вынесение приговора поручалось коллегии судей; новая система правосудия принципиально отличалась от прежних шариатских трибуналов, которые выносили решения, опираясь на законы шариата, то есть на такие источники, как Коран и Сунна. Если подумать о том, что еще сравнительно недавно на основе законов шариата выносились смертные приговоры — например, Салману Рушди за его роман «Сатанинские стихи», — становится ясно, каким крутым поворотом для второй половины XIX века было требование вершить правосудие с опорой на светские законы, которые обходили стороной религиозные предписания.
Нужно признать, что судебные чины, сохранившие приверженность шариату, считали такое нововведение кощунством и всячески пытались препятствовать претворению его в жизнь, пользуясь неграмотностью значительной части населения и незнанием людьми законов. В результате на практике религиозный закон мусульман частично утратил силу только в сфере уголовного и процессуального права; в остальных судебных делах шариатские трибуналы с завидным упорством продолжали применять древние нормы шариата — с молчаливого одобрения двора.
В августе 1876 года, когда Абдул-Хамид II занял трон, империя уже шаталась и стране не хватало стабильности. К концу того же года вспыхнули восстания в Сербии и Черногории, в Болгарии начались общественные волнения; эти события стали прямым следствием событий 1848 года в Европе, а также Крымской войны и все более тесных торговых связей Азии со Старым светом. Даже правитель, наделенный всей полнотой абсолютной власти, не был способен удержать под контролем ситуацию. 23 декабря Абдул-Хамид дарует империи конституцию и объявляет об учреждении парламента.
Подобные уступки, с воодушевлением встреченные образованной и прогрессивной частью турецкой буржуазии, были на самом деле вынужденной мерой, следствием тающей на глазах военной мощи Блистательной Порты. Россия снова пыталась укрепить свои позиции на Черном море и в 1877 году даже открыто угрожала Константинополю[45]. Недовольство политикой центральной власти усиливалось на периферии государства.
Абдул-Хамиду выпала трудная задача править страной на этом историческом этапе, сложнейшем как с политической точки зрения, так и со стратегической и финансовой: начиная с 1900 года Турция была вынуждена часто просить займы у иностранных государств. Что касается султана, то свои собственные «сбережения» он предусмотрительно поместил в банки за границей. Он крепко держался за рычаги центральной власти и хотел не просто «царствовать», но править; за тридцать три года на престоле он сменил семнадцать премьер-министров, возглавлявших двадцать шесть разных правительств. Видя упадок своей империи и безрезультатно обращаясь за поддержкой к европейским державам, он решает пойти на сближение с немецким императором в военной сфере, о чем уже упоминалось выше. Кайзер Вильгельм II дважды приезжает в Константинополь (в 1889 и 1898 годах) и преподносит в дар городу фонтан, которым мы с вами любовались на ипподроме.
Но правители двух государств приходят и к более серьезным соглашениям. Султан поручает группе немецких офицеров реорганизацию и боевую выучку османской армии; Германия предлагает финансовую поддержку одного из самых масштабных проектов султана — строительства железной дороги, которая будет проложена от Дамаска через Иорданию, Саудовскую Аравию и Медину до Мекки, и таким образом священный город мусульман окажется связан с Константинополем. Речь идет о знаменитой Хиджазской железной дороге — грандиозном с технической точки зрения проекте прокладки колеи длиной порядка двух тысяч километров почти сплошь по пустыне.
В финансировании строительства приняли участие мусульмане всего мира; расчетами занимались в основном турецкие инженеры, гордые возложенной на них задачей. Дамаск был соединен с Мединой к 1908 году; до Мекки железная дорога не дошла из-за технических накладок, диверсий со стороны англичан, враждебности бедуинов, которые считали поезда опасными конкурентами караванов, — мы уже касались этих проблем на страницах, посвященных рассказу о Лоуренсе Аравийском. А потом началась Первая мировая война, и довести до конца строительство дороги стало невозможно.
Кайзер Вильгельм II и султан Мехмед V
Надо сказать, что этот проект был крайне интересен прежде всего с политической точки зрения. Идея уравнять всех граждан империи оказалась утопичной. На Востоке, как и в Европе, национальный вопрос выступал одним из решающих факторов политической жизни, и почти все улемы противились строительству железной дороги в отдаленные арабские провинции. В итоге Абдул-Хамид отказался от замысла соединить Дамаск с Меккой и стал вынашивать новый план: возродить халифат. Халиф — наместник пророка Магомета, политический и духовный вождь правоверных мусульман, он вроде исламского понтифика.
Абдул-Хамид II намеревался выдвинуть на первый план политический институт, возглавляемый с XVI века османскими султанами — начиная с Селима I и Сулеймана Великолепного. Теоретически «юрисдикция» титула халифа распространялась на весь исламский мир. Впрочем, Абдул-Хамид сознавал, что должен ограничить сферу своего влияния территорией Османской империи, а точнее, той частью ее населения, что относилась к турецкому этносу, поскольку на тот момент стало сложно добиваться подчинения от мусульман нетурецкого происхождения — например, от албанцев и курдов.
Рабочие укладывают рельсы Хиджазской железной дороги. 1905
Кроме того, в империи проживало немало арабов, которые тоже выказывали неповиновение и сразу воспротивились замыслу Абдул-Хамида, заявив, что возглавлять государство надлежит арабам, а не туркам и претензия османов на титул халифа есть узурпация. Великобритания с выгодой для себя использовала эти противоречия и подстрекала арабов к бунту, поскольку ослабление Османской империи было ей на руку и она рассчитывала занять главенствующее положение в этом регионе.
Эти проблемы словно железной рукой сжимали султану горло, и к ним добавлялось бремя в виде государственного долга, к которому привел постоянный дефицит платежного баланса, причем ситуация усугублялась из-за огромных расходов в военной сфере. В попытке распутать этот клубок финансовых трудностей в 1880-е годы был создан орган, не зависевший от министерства финансов, — Совет директоров османского государственного долга. Его возглавляли семь человек — почти все они были европейцами, и в их числе итальянец, — которые являлись представителями основных держателей ценных бумаг Османской империи, иначе говоря кредиторов. Благодаря работе этого органа стал возможен выпуск ценных бумаг с более низкими процентами — ставка сократилась с пяти-шести процентов до трех-четырех. При таком раскладе, разумеется, страдал суверенитет Турции, но это была разумная цена за налаживание финансового положения страны. Очевиден параллелизм этой ситуации с теми резолюциями, которые принял Евросоюз в отношении Греции летом 2015 года. Кстати, в конце XIX века даже турецкие почты находились под контролем иностранцев, что противоречило положениям Бернской конвенции о почтовых службах, при том что Турция была в числе стран, принявших конвенцию.
К этому беглому обзору трудностей, с которыми пришлось столкнуться Абдул-Хамиду, следует добавить хотя бы пару слов о так называемом режиме капитуляций. Речь идет о совокупности привилегий и преимуществ, установленных в соответствии с международными соглашениями (собственно, капитуляциями) для западных граждан на территории Османской империи в ущерб интересам ее подданных. Это были гарантии неприкосновенности личности и частной собственности, свободы вероисповедания и торговли, а также освобождение от налогов и, главное, от местной юрисдикции. Этот режим был отменен лишь в 1923 году.
Итак, я попытался дать читателю представление о непростых условиях, в которых выпало править последнему султану. Он был авторитарен и часто безжалостен, с этим не поспоришь. Однако следует признать, что главе страны крайне редко приходится сталкиваться с проблемами во всех областях государственной жизни одновременно, то есть с проблемами территориальными, военными, финансовыми, законодательными, бытовыми и — как ни странно — затрагивающими такую тонкую грань жизни, как любовь.
Пол Гинсборг в своей книге «Семья в XX веке» пишет о глубинных изменениях, которыми были отмечены те годы: «Восторженное отношение к Западу и сопротивление Востока веяниям из Европы сделали Стамбул поистине удивительным перекрестком культур, и то, как складывались здесь судьбы семей, стало феноменом знаковым». Одно из следствий такого положения дел — осознание людьми того, что существует любовь. Конечно же, в османском обществе всегда была любовь и слагались песни о любви. Вспомним страсть Сулеймана Великолепного и его стихи, посвященные Хюррем-султан — сперва наложнице, потом законной жене. Но Гинсборг имеет в виду другое. Он отмечает, что «только с широким распространением французской литературы среди элиты турецкого общества любовное чувство стало играть ключевую роль в отходе от древнего османского обычая заключать браки в угоду интересам родственников, а не по велению сердец будущих супругов».
Одним из наиболее важных следствий обновления сферы чувств и перемен во взглядах на любовного партнера стал постепенный отказ от многоженства, которое обходилось крайне дорого и вдобавок нарушало мир в доме по мере того, как женщины все отчетливее осознавали свою роль в семье. О новом строе чувств и о правах молодых с удивительной силой пишет Намик Кемаль, один из тех авторов, которые заложили основы современной турецкой литературы, участник движения «Молодые турки» — оно было колыбелью младотурок.
Эти перемены оказались настолько фундаментальны, что коснулись всех граней общественной жизни, проникли в политику и привели — вкупе со многими другими факторами — к настоящей революции, которая изменила облик страны.
Именно армия — которая в Турции всегда была ориентирована (впрочем, с известной осмотрительностью) вовне и являлась «центробежным» организмом, причем скорее светской направленности, — сыграла ключевую роль в бурных событиях, знаменовавших конец не только правления Абдул-Хамида II, но и самого режима, который олицетворял султан.
Движение младотурок родилось в Париже в среде высланных из Османской империи подданных, и произошло это в 1889 году, то есть в столетний юбилей Великой французской революции, что неслучайно. Начиная с 1905–1906 годов события разворачиваются с нарастающей быстротой. В 1906 году в Дамаске группа молодых военных создает тайную организацию по образцу итальянских обществ периода Рисорджименто и дает ей название «Родина и свобода». Одним из ее членов становится младший лейтенант Мустафа Кемаль. Вскоре устанавливаются контакты с Салониками, тогда принадлежавшими Османской империи, — крупным портовым городом, связанным с Европой. Здесь есть крепкая прослойка буржуазии, в которой немало евреев, и базируется большой военный гарнизон. В августе того же года в Салониках возникает «Османский комитет освобождения». В него входят штатские и военные, преданные родине и полные решимости спасти империю; среди них много масонов, которых объединяют — при всех расхождениях в мировоззрении — либеральные взгляды и ненависть к тирании.
Движение набирало силу, ширилось, а Турция между тем была охвачена беспорядками, которые коренятся в экономических трудностях. Зима 1906–1907 годов выдалась холодной, вследствие чего возникли перебои с поставками продуктов, выросли цены, и это усугубило экономический кризис. Однако по-настоящему тревожным знаком для режима стало недовольство армии текущей политикой. Военным платили мало и нерегулярно, из-за чего те нередко устраивали бунты. С каждым днем султан терял поддержку общества, которая поначалу служила надежным основанием его власти.
В июле 1908 года Абдул-Хамид посылает отряд в Македонию для подавления вспыхнувшего там восстания. Но вместо того, чтобы задушить мятеж, солдаты султана присоединяются к восставшим и требуют восстановления Конституции 1876 года. Султан пытается настоять на своем, следуют стычки и перестрелки, и в конце концов мятежники добиваются возвращения отмененной конституции и, более того, дополнения ее новыми статьями в европейском духе: провозглашается тайна переписки, отмена особых трибуналов и, главное, свобода печатного слова. Утверждаются политические выборы для созыва парламента, который не собирался уже тридцать лет.
Историки долго обсуждали политическую природу этих общественных волнений: была ли то революция в полном смысле слова? Или прогрессивная реставрация? А может, внезапно нанесенный смелый удар по полномочиям султана? Неоспоримо одно: империя рушилась. Болгария объявляет себя независимым государством, Австро-Венгрия аннексирует Боснию и Герцеговину, Крит намеревается присоединиться к Греции.
В результате выборов, которые последовали за восстанием 1908 года, в парламенте большинство составили депутаты, поддерживавшие партию «Единение и прогресс»; впрочем, это было большинство с нетвердыми политическими взглядами, и оно стало сдавать позиции, как только парламент и правительство столкнулись с серьезными финансовыми и территориальными проблемами. Младотурок, которые в своей пропаганде обещали стране либерализм, способный держать в узде амбиции европейских держав, обвинили в том, что меньше чем за год они потеряли больше территорий, чем сумел присоединить султан за все время своего правления. В апреле 1909 года Абдул-Хамид II поддерживает контрреволюционное движение некоторых воинских подразделений, объединившее религиозно настроенных выпускников коранических школ. Восставшим, как казалось, сперва сопутствовала удача, но это была лишь иллюзия. Из Македонии армия надвигается на Стамбул, 24 апреля объявляется военное положение. Спустя несколько дней собирается парламент и 27 апреля 1909 года на пленарном заседании принимает решение отстранить султана от власти. Абдул-Хамида отправляют в ссылку в Салоники, на престол восходит его брат Мехмед V, которому на тот момент было шестьдесят пять лет, причем последние тридцать он провел в заточении в гареме Топкапы, и девять из них — в полном одиночестве.
Падение Константинополя, которое произошло за пять веков до этих событий, было трагическим событием, оно привело современников в отчаяние, героизм защитников города стал легендой. Константинополь, которым завладели войска Мехмеда II, учинив жестокое кровопролитие, теперь был подобен скорлупе выеденного яйца, и еще теплившаяся в нем интеллектуальная жизнь — плоды которой нельзя не признать значительными — не могла спасти его от упадка.
На страницах этой книги мы неоднократно проводили параллель между Константинополем и Римом, и вот напоследок представился случай еще раз указать на близость этих двух городов: десять веков назад, в 410 году, после восьми столетий беспрерывного господства над значительной частью мира — в известных для того времени географических пределах, — Рим был захвачен и разорен вестготами под предводительством короля Алариха I. Традиционно историки признают 476 год датой падения Западной Римской империи. Однако можно сказать, что Рим пал именно в 410 году, когда развеялся миф о непобедимости города. Святой Августин усмотрел в этом событии знак надвигавшейся скорой кончины мира и исполнение Божьего промысла наказать столицу язычества. Говоря проще, захват Рима Аларихом стал доказательством того, что ресурсы Вечного города — политические, экономические, военные — были истощены. И никогда не восстановятся, можем добавить мы, зная дальнейший ход истории.
Второе падение Константинополя тоже было событием печальным до пронзительности, даже хуже того — сопряженным с отчаянием. Османская империя, выступившая в Первой мировой войне 1914–1918 годов на стороне Германии, не просто оказалась в стане проигравших, но, по большому счету, перестала существовать как независимое, суверенное государство. Переговоры с целью разоружения состоялись на борту английского броненосца «Сьюперб», пришвартованного возле города Мудрое (на острове Лемнос). В реальности речь шла не о разоружении, но о подписании документа о безоговорочной капитуляции — такими жесткими были условия, выдвинутые победителями. Они требовали немедленного вывода войск и всех военных кораблей, свободы передвижения судов стран-победительниц по водам Дарданелл, бесплатного снабжения продовольствием и топливом всех гарнизонов союзных с ними держав, базировавшихся в регионах военных действий, и так далее.
8 февраля 1919 года французский генерал Франше д’Эспере триумфально въехал в Стамбул под шумные рукоплескания христианской части населения города. Подобно Мехмеду II пятью веками ранее, он ехал, горделиво приосанившись, на белом коне во главе своих войск и ничуть не скрывал, что чувствует себя завоевателем под стать этому великому султану.
Мустафа Кемаль с представителями СССР. 1922
В 1921 году новое турецкое правительство было признано Советским Союзом.
Греция, которая совсем недавно и с немалым трудом завоевала независимость, предъявила права на территории восточной Фракии и Анатолии. В мае 1919 года верховный совет Антанты (Ллойд Джордж, Клемансо, американский президент Уилсон) дает грекам разрешение высадиться в Смирне и занять город с его окрестностями.
Для Османской империи это было горькое оскорбление, и вдобавок его нанесли греки, которые всегда считались соперниками турок в этом регионе, причем греки даже гордились этим. Турецкая общественность проявляет возмущение, появляются движения за отвоевание земель.
Историческая судьба османского государства вписывается в устойчивый канон развития, который характерен для всякой страны в состоянии полного упадка. Во второй раз, спустя пять веков после завоевания Мехмедом II, Константинополь познал горечь и унижение, сопутствовавшие его падению. Страна, которую в Европе долгое время называли не иначе как «больным человеком», в конце концов развалилась, как все и предполагали.
Однако на этом историческом витке случилось неожиданное. Молодой генерал Мустафа Кемаль — впоследствии он получил почетное имя Ататюрк, что означает «отец турок», — поднимает движение сопротивления и заручается поддержкой Национальной ассамблеи в Анкаре. Он вынашивает проект государства, которому суждено стать президентской республикой. Как раз здесь, в Анкаре, новой столице, 29 октября 1923 года провозглашается республика и Кемаль вступает в президентские полномочия. Султана отстранили от власти годом раньше, 1 ноября 1922-го; последовали колоссальные изменения: правительство Ататюрка упразднило халифат и объявило государство светским, лишив веса все религиозные сообщества. Кроме того, вводилось равенство полов и всеобщее избирательное право; воскресенье стало выходным днем; были приняты латинский алфавит, григорианский календарь и десятичная метрическая система. Женщинам отныне запрещалось носить паранджу в общественных местах, а мужчинам — феску, эти детали одежды считались пережитками прошлого, о котором следовало забыть. Единственной уступкой верующим было сохранение до 1924 года ислама в качестве государственной религии.
Последним султаном империи и сотым исламским халифом был Мехмед Вахидеддин, взошедший на престол под именем Мехмеда VI (1861–1926). Его правление оказалось коротким, беспокойным и лишенным важных событий. Он занял трон 4 июля 1918 года, когда Первая мировая война уже подходила к концу, а новая Турция готовилась родиться из пепла старой империи. 19 ноября 1922 года последний султан покидает Стамбул на борту английского военного судна. Свои последние дни он проводит в Сан-Ремо на вилле Магнолия в окружении скромной стайки жен (Мехмед VI заключил пять браков), а также евнухов, соглядатаев и ушлых людей, которые неизменно пристраиваются к богачам, скучающим от безделья. В мае 1926 года султан издает манифест, в котором требует восстановления своего халифата: «Я обладаю всеми достоинствами, какие надлежит иметь халифу». Общество почти никак не отреагировало на этот жест. Часть своего состояния Мехмед VI оставил в казино, как и следовало ожидать. Его смерть, наступившая внезапно после того, как султан отведал фруктового компота, стала предметом негромких пересудов. Прежде чем похоронить его в Сан-Ремо, провели вскрытие — впрочем, с большой неохотой. Позднее останки были перевезены в Дамаск.