На этом завершается — как бы ни хотел автор его продолжить — рассказ о необыкновенном городе с причудливой судьбой. В своей книге о Стамбуле, которую мы столько раз упоминали здесь, Орхан Памук пересказывает беседу с другом о грандиозном замысле писателя и историка Решата Экрема Кочу (1905–1975), который задумал создать «Энциклопедию Стамбула». Этот фундаментальный труд так и не был доведен до конца, причем Памук пишет, что причиной тому стала не только масштабность поставленной задачи; свою роль сыграли и другие факторы, прежде всего заведомая обреченность на провал попытки вогнать живой город в жесткие рамки энциклопедии: «[Его] неудача объяснялась стремлением постичь динамичную стихию Стамбула, применяя западные методы рационального упорядочения и истолкования, — [в результате от него ускользнули] особые черты Стамбула, которые делают этот город непохожим на европейские, [он упустил из виду] хаос Стамбула, его противоречивость, несравненную странность и протест против привычных систем классификации».
Так писал Памук больше десяти лет назад, и сегодня отмеченные им черты Стамбула лишь заострились в результате качественного роста численности населения и периферийного расширения города. Феномен, который мы наблюдаем в любом мегаполисе — от Нью-Йорка до Парижа, — имеет место и здесь: пригороды не просто разрослись, но их пейзаж все чаще представляет собой наскоро построенное из подручных материалов жилье, где в ужасных условиях ютятся тысячи людей. Если ехать ночью по широкой окружной дороге, то на склонах холмов можно увидеть россыпь огней, мерцающих в темноте; это временные пристанища неприкаянных семей, у которых часто нет средств к существованию, и беженцев, главным образом сирийцев, вынужденных покинуть родную землю из-за нескончаемого, жестокого военного конфликта.
Противоречивость и хаос города, о которых пишет Памук, являются следствием многовекового исторического развития Стамбула, а также недавних, совсем свежих событий — о них получились бы отличные репортажи, не будь они столь трагичны, то есть мрачны и величественны.
К явлениям того же порядка относятся перемены, о которых еще несколько лет назад сложно было и помыслить: постепенный возврат к ряду внешних атрибутов мусульманства. Даже в «светском» квартале Бейоглу стали появляться молодые женщины в парандже и можно встретить идущих под руку подруг, одна из которых в парандже, а другая в мини-юбке. Причем сложно сказать, какая из двух воплощает дух современности. Ясно, что несколько десятилетий назад, когда стамбульские девушки мчались на велосипедах, не придавая значения тому, что ветер легкомысленно развевает подолы юбок, такой образ истолковывался как знак времени и примета стиля жизни, которого придерживалось большинство. Теперь все обстоит иначе. Есть женщины, для которых паранджа сродни манифесту феминизма — совсем не того феминизма, что был сорок лет назад, но феминизма исламского. Дочь президента Эрдогана, Сюмейе, очень точно объяснила происходящее, когда в апреле 2015 года заявила, что нужно стремиться к «справедливым взаимоотношениям между полами», а не к пресловутому «равенству полов». Идея равенства принадлежит западной культуре и основана на шаблонном понимании отношений между мужчиной и женщиной, а следовательно, ее нужно отбросить.
«Султанское» правление Реджепа Тайипа Эрдогана с его политикой, основанной на принципах ислама, ослабило светскую составляющую турецкой жизни, — наследие основателя республики Кемаля Ататюрка. Это привело к нарушению равновесия во многих сферах; например, традиционно близкие социальные группы — прозападная буржуазия и военные — отдалились друг от друга, и этот фактор приобретает особый вес в свете потенциальной ориентации Турции на Европу. Длившаяся сорок лет поддержка буржуазией всех военных операций, приказы о которых отдавала Анкара, пишет Памук, не зависела от необходимости отражать удары слева, тем более что левое движение в Турции никогда не было особенно сильным, но объяснялась «страхом перед тем, что бедные слои общества и провинциальные богачи, сделав религию своим знаменем, объединятся и восстанут против буржуазного стиля жизни».
Именно это Эрдоган и пытался сделать — превратить религию в политическое знамя, сплотив бедняков и мелкую провинциальную буржуазию, а как раз этого опасались крупные буржуа. Вследствие этого разверзлась пропасть между теми, кто хотел отмежеваться от прошлого или даже растоптать его, и людьми, которые считали это прошлое — или миф о нем — верной гарантией стабильности.
Президент Эрдоган, человек ловкий и предприимчивый, умело использовал напряженность между классами общества, чтобы привлечь на свою сторону представителей самых скромных и наименее искушенных его слоев, и в результате те обеспечили ему победу на выборах. Ом также извлек выгоду из того, что его страна в силу стечения обстоятельств стала проторенной тропой, по которой тысячи беженцев, спасаясь от войны, двинулись в Европу. Его уполномоченные представители решили взыскивать с них деньги, а также снова подняли вопрос о присоединении Турции к Евросоюзу. Государство в который раз за свою историю превратилось в оживленный межнациональный перекресток Средиземноморья и неожиданным образом заняло сильное узловое положение, которое было невозможно до тех пор, пока не началась дестабилизация территории Среднего Востока.
Древнее море, омывающее берега трех континентов, по площади составляет лишь один процент морских просторов планеты, однако оно снова стало центром важных политических, военных и общественных явлений, совсем как в самые напряженные и беспокойные моменты своей длинной истории. По сути, в руках у Турции ключ к одним из трех его ворот.
Современный Стамбул сталкивается с этими противоречиями и толком неспособен преодолеть вечную оппозицию, на одном полюсе которой — сожаление о минувшей эпохе Османской империи, а на другом — влечение к Западу, то есть к Европе и Соединенным Штатам. В этой книге я почти не уделил внимания Стамбулу сегодняшнему; отчасти это объясняется тем, что «иные» Стамбулы представляют гораздо больший интерес, другая причина подобного невнимания заключается в том, что теперь город похож — в чем-то сильнее, в чем-то меньше — на всякий современный город мира.
Для меня важно было не только рассказать о разных местах и событиях истории Стамбула, но и передать особую атмосферу города, для описания которой Памук прибегает к турецкому слову «хюзюн» — его можно перевести как «тоска», «печаль», «горечь» или, с известной долей погрешности, как «меланхолия». «Я понял, что люблю Стамбул, — пишет Орхан Памук, — за руины его прошлого, за присущую ему меланхоличность и за то, что он утратил свою былую славу». Напрасные сожаления об эпохе, которой уже не вернуть, являются следствием и в то же время причиной упадка города. Сказав так, я затронул идею, которая позволяет в очередной раз сблизить Стамбул и Рим — два незабываемых блистательных города, потерявших былую славу.
Возможно, «противоречивость и хаос» Стамбула мне в какой-то мере удалось передать на страницах этой книги. Тот, кто исследует его и пытается понять, осознает, какому множеству граней этого города следует посвятить рассказ, ведь в нем уживаются древность и современность: типичные восточные торговцы, неторопливо курящие кальян в полумраке лавочек, до духоты набитых товарами, и энергичные, элегантные бизнесмены в серых тонах, как на лондонской бирже; архитекторы, у которых есть студии в Стамбуле и Нью-Йорке, и ленивые чиновники с обвислыми усами, солидными брюшками и синими бритыми щеками, будто сошедшие с олеографии конца XIX века; благородно обветшавшие здания с налетом прошлого соседствуют с современными постройками из стеклобетона и супермаркетами; плотный поток машин на автострадах — и понурые, уныло болтающие головами ослики, запряженные в телегу. Стамбул — огромный многонациональный город, который находится в постоянном движении, подобно многим другим на земном шаре; даже протяжный речитатив муэдзина с высоты минарета растворяется в несмолкающем рокоте мегаполиса, где на данный момент уживаются мусульмане, католики, православные, евреи и атеисты. И это кажется чудом на земле, где зародилось христианство и где долго билось сердце исламского мира.
В этом запутанном цивилизационном клубке следы разных культур, сосуществовавших или сменявших друг друга, нужно искать с особенными чуткостью и вниманием. На страницах этой книги, водя читателя по городу, заглядывая вместе с ним в достойные посещения места, знакомя его с любопытными личностями, углубляясь в воспоминания и обращаясь к истории, я пытался показать Стамбул с двух точек зрения. Если речь шла об известных местах — порой настолько известных, что они кажутся истертыми до дыр от своей славы, — то я старался открыть перед вами их секреты и подлинное значение. Вместе с тем я рассказывал о местах и исторических событиях, которые чаще всего не попадают в поле зрения спешащих туристов и ускользают от их внимания и о которых знают, как правило, только специалисты, — такие рассказы я вставлял в свое повествование, когда считал, что они добавят важную черту к образу города. Среди несметного числа историй мне приходилось выбирать самые ценные и интересные, так что многие из них остались за кадром повествования, а некоторые пришлось изложить лишь вкратце. Погружаясь в великую историю Стамбула, понимаешь, что каждый эпизод в ней и каждый персонаж дают огромный материал для осмысления, а каждый новый оттенок смысла порождает, в свою очередь, бессчетные возможности вплавить эти исторические факты и биографии в книгу, которая начинает напоминать коридор с зеркалами, отражающими друг друга до бесконечности. Невольно приходит на ум образ: эти отражения и цепочка коннотаций и аллюзий заставляют вспомнить о нарративной ткани «Тысячи и одной ночи». Неслучайно Итало Кальвино выбрал те места для своей литературной игры, где переплетаются реальная жизнь и художественный вымысел.
Вид Стамбула со стороны Босфора
Еще примерно до первой трети XX столетия эта игра отражений и взаимопроникновение разных миров — выдумки, сказки и множество реальностей — словно были воздухом, которым дышали тогда люди, и составляли неотъемлемую часть их существования, являлись неизменным спутником укорененных за века традиций, языков, прошедших долгий путь развития, религий, обычаев. Приведу лишь один пример. Долгое время в Турции было проблемой установить единое государственное время, и наконец 1 января 1926 года начался отсчет не только нового календарного года, но и новой эры, потому что все население страны стало жить согласно единой временной шкале. В период поздней империи была введена европейская разбивка года на месяцы — с 1 января по 31 декабря, — это сделали прежде всего для удобства заключения сделок и разного рода соглашений, а также для единообразия расписаний поездов; но вместе с тем счет времени производился согласно множеству самых разных систем. Православные греки жили по юлианскому календарю (в России, например, по нему живут до сих пор), который на тринадцать дней отстает от григорианского, принятого на Западе; евреи оставались верны библейской оси времени; правоверные мусульмане вели счет часам, ориентируясь на часы молитвы, восход и закат солнца. Вот еще одно проявление «противоречивости и хаоса», о которых пишет Орхан Памук, и оно объясняется положением города на стыке разных миров. Единая шкала времени в Турции была одним из нововведений XX века, которое совершил Мустафа Кемаль на территории отжившей империи. Причем эта перемена воспринималась людьми как радикальная мера, и даже сегодня, спустя столетие, протестующие против политики Эрдогана на площади Таксим выкрикивают имя Кемаля и осуждают его фундаментальные реформы.
Если сойти с проторенных туристических маршрутов в историческом центре города, оставить в стороне квартал Пера и прочие исхоженные тропы, то Стамбул предстанет скорее в своем суетном современном облике, чем в слегка старомодном образе с открытки, напоенном ароматами востока. Воды Золотого Рога загрязнены, старые деревянные дома, украшавшие некогда берега Босфора, с их изысканными эркерными окнами, посеревшие от соленого ветра, почти все сгорели при пожарах, а новые кварталы часто напоминают не слишком удачную копию европейской периферии, нищета и убожество нередко марают то, что осталось от великой истории.
Однако таков лик Стамбула, и нам ничего не остается, как принять и полюбить его: впрочем, это несложно, ведь чудо — по крайней мере, с точки зрения «иностранца», — состоит в том, что все эти разнородные черты в своем неповторимом сочетании дарят гармоничный образ, противоречивые детали составляют единую картину, смысловым центром которой неизменно остается величественный, легендарный абрис города, словно вырезанный на фоне неба, и именно он остается в памяти каждого путешественника.
Как мне теперь попрощаться с читателем, которому я так долго рассказывал о самых разных людях, местах, событиях, поворотах судьбы? Какие слова подыскать? Пожалуй, для прощания лучше всего подойдут строки, написанные французским писателем Пьером Лоти — чью песнь Стамбулу я поместил в качестве эпиграфа, — когда он в последний раз покидал город накануне Первой мировой войны, которая уничтожила Стамбул и дала ему третье рождение.
О, с какой грустью, воистину безбрежной, смотрел я на очертания города, удаляясь по Мраморному морю белесым мартовским вечером, — Стамбул становился все меньше и растворялся… А потом затерялся на горизонте, почти исчез, лишь тяжелые купола и минареты по-прежнему колыхались над холодной морской дымкой; несравненный, завораживающий абрис Стамбула был отчеканен вдали.
Мехмет Хулу си Эфенди.
«Вид Константинополя, столицы Оттоманской империи в 1800-х годах»