Некоторое время назад, когда я исследовал тему вступления Италии во Вторую мировую войну и читал газеты той эпохи в журнальном зале библиотеки, я случайно наткнулся на стамбульские новости, опубликованные в ежедневной газете «Мессаджеро» за подписью Джино Де Санктиса. Это имя теперь почти забыто, а напрасно. Долгое время он был специальным корреспондентом и писателем, участвовал в Сопротивлении фашистам, а после Второй мировой войны стал киносценаристом. Де Санктис писал из Стамбула репортажи, которые сегодня, то есть спустя почти восемьдесят лет, по-прежнему поражают отточенностью стиля, красочностью и мощью, удачно найденной образностью, силой описания реалий, наглядностью сродни кинематографической.
В центре одной из этих статей — Большой базар. Хотите вы или нет купить сувенир на память о путешествии в Стамбул, посещение базара — обязательный пункт программы. Это место — не просто скопление лавочек (по разным данным, их здесь четыре или пять тысяч), суета торговых рядов, буйство красок и возможность (редкая) купить товар по выгодной цене. Большой базар — это также особый образ жизни, сплачивающий людей, пусть даже различие интересов толкает их к размежеванию. Торговаться о цене, что является традицией для всякого восточного рынка, — не столько вопрос денег, сколько проявление специфического взгляда на мир. Стамбульский базар, наверное, самый большой крытый рынок в мире. Внутри него есть не только торговые лавки, но даже две мечети, четыре фонтана, два хаммама и несметное число ресторанов и кафе.
Стамбульский базар — самый большой крытый рынок в мире. Так он выглядел в конце XIX века. Фото Sebah & Joaillier
В мае 1940 года, за считанные дни до того, как Италия роковым образом вступила в войну (это случилось 10 июня), Де Санктис писал о Большом базаре так:
Двести двадцать пять входных дверей, тысячи диковинок, собранных под огромной крышей рынка, который, кажется, был построен не людьми, громоздившими камень на камне, но высечен из скалы безумным ваятелем. В лабиринте Большого базара веками блуждают без надежды отыскать выход Жадность, Нищета, Изобилие, Гнусность, Обман. Ряд, где расположились дубильщики душистых кож, пересекается с ювелирным рядом, бок о бок с антикварами устроились торговцы специями — здесь благоухает пряная гвоздика. Рядом — табачники и продавцы картин, мебельщики и умельцы шить тапки, торговцы казанами и сапожники. Дивные ткани свободными складками струятся в полумраке; в лавках стоит удушливый запах старой одежды, ковров и подушек. На сундуках, оттоманках, на ящиках и мотках веревок сидят торговцы со столетними лицами и руками, словно выточенными из слоновой кости. Иные курят кальян, затерявшись в грезах, где нет места современности, а есть лишь исконность. Кто решится стряхнуть пыль с товаров, которыми забиты темные лавки? Кто прикоснется к старинному дереву? Кто почистит лампаду, смажет маслом околевшие дверные петли и заставит трепетать сердца вековых курильщиков кальяна? Этот базар, всегда верный себе, был во времена Византийской империи конюшней. Под этими сводами раздавался цокот статных лошадей в тяжелых кольчугах. Солома приглушала шум шагов, а в лабиринте проходов слышались раскатистые голоса воинов, конюхов, мальчишек, которые седлали скакунов, проверяли подпругу, начищали до блеска оружие и упряжь.
Если отбросить в сторону тот факт, что входов в базар сейчас не двести двадцать пять, а тридцать два — двенадцать основных и еще двадцать второстепенных, — складывается впечатление, что репортаж Де Санктиса написан по свежим следам и достоверно описывает место, где, наверное, любили фланировать инкогнито даже султаны, разузнавая обстановку и настроения в массах.
Распоряжение построить большой крытый рынок (поначалу он был деревянный), где шла бы оживленная торговля, отдал Мехмед II спустя считанные годы после завоевания Константинополя.
Со временем базар разросся и превратился в разветвленную сеть галерей и коридоров под красивыми сводчатыми потолками; как ни странно, здесь несложно ориентироваться, если обращать внимание на все ответвления от главных рядов и их прихотливые изгибы.
Раньше под крышей базара размещались целые караваны, которые приходили из Азии и доставляли сюда товары.
Прогуливаясь по рынку, нетрудно уловить принцип организации его пространства: лавки группируются по видам товаров или по ремеслам: ювелирные изделия, ковры, обувь, керамика, одежда, домашняя утварь, медная посуда, — а также в зависимости от качества продукции. Самые дорогие и добротные вещи сосредоточены в одном конце, в другом конце можно найти что-то подешевле и попроще. В особом ответвлении находятся лавки со специями и пряностями — это самая яркая и эффектная с визуальной точки зрения часть базара, которую путешественники столько раз описывали в красках. Археолог и писатель Гастон Дешан (1861–1931), часто бывавший на востоке, подобрал такие слова, воссоздавая перед читателем эту картину:
В полутьме, среди игры света и теней, перед живописностью которой не устоял бы сам Рембрандт, вырисовываются фигуры алхимиков с бородами табачного цвета и крючковатыми носами. Перед ними тянутся вереницы склянок и сосудов, над которыми витают манящие запахи. Внутри — самые необычайные пряности, перемолотые в порошок, редкостные и ядовитые зелья, вышедшие из чародейского перегонного куба. Все ароматы Малой Азии, Сирии и Иудеи собраны тут и наполняют собой воздух.
Разумеется, времена изменились и теперь все совсем иначе — а возможно, все было иначе даже в эпоху Дешана и он просто последовал за прихотью своего воображения и подчеркнул контрасты, придал цветам насыщенности, разжег поэтическое пламя. И все-таки сегодня во всех лавках этого островка Большого базара взгляд скользит по плавным, аккуратным горкам разноцветных пряностей и приправ, в соседстве которых отражен броский, выразительный, чарующий контраст, так что покупателю не устоять перед магией пряной палитры.
Колорит восточного рынка с его запахами, загадками, притягательностью, соблазнами, явными и скрытыми, — словом, все то, что кажется нам столь манящим, — в 1910 году вызывал у Диля отторжение. Он писал:
После землетрясения 1894 года базар представляет собой жалкое зрелище. Нет больше тех потаенных уголков, где скапливалась вековая пыль, исчезли живописные лавочки, где царил полумрак и время незаметно текло в сладкой истоме за спорами с торговцем о цене. Отрез мягчайшей ткани, дорогой ковер […] — вот он, новый базар, испеченный только что, вернее — пока недопеченный. Галереи слишком широки, слишком чисты, и в них плещется немилосердно яркий свет, а всякие скверные безделушки из Европы загораживают собой восточные диковинки — унылое зрелище.
Больше века прошло с тех пор, как великий ученый-византинист сокрушался о том, что константинопольский базар утратил свой исконный облик. Однако для нас, привыкших к пошлости низкосортных вещиц, наводнивших все рынки мира, бескрайний крытый базар Стамбула еще сохраняет свое очарование и пленяет красками. Можно просто заглянуть туда и выйти с пустыми руками, а можно что-то купить. В любом случае базар накрепко угнездится в памяти, подобно минаретам базилики Святой Софии или виду на море с террас Топкапы.
Если Большой базар — несмотря на все перемены, вызванные временем, — дает четкое представление о торговом облике Стамбула и Востока в целом, то Военный музей выразительно демонстрирует силу боевого духа и армейской традиции турецкого народа. Музей находится на территории Военной академии (улица Вале Конаги в районе Харбийе), в которой учился будущий глава Турецкой республики Кемаль Ататюрк (с 1899 по 1905 год). Здесь царит образцовый порядок: обширная экспозиция оружия, военной формы, карт, планов, разного рода макетов, а также большие диорамы. Мне довелось бывать в военных музеях Парижа и Лондона, и могу сказать, что стамбульский музей затмевает их. Много лет назад Джино Де Санктис, рассказ о котором открыл эту главу, назвал его «святилищем неистовства и отваги». Неистовство и отвага — непременные спутники всякой военной кампании — встречают нас уже во дворе стамбульского музея вместе с громадой пушки Круппа. Такие пушки использовались в Галлиполийском сражении — операции, ставшей героической страницей османской военной истории.
Галлиполийское сражение, также известное как Дарданелльская операция (по-турецки Qanakkale Sava§i), было развернуто с подачи стран Антанты (Великобритании, Франции и России). Уинстон Черчилль, который в 1915 году являлся Первым лордом Адмиралтейства, во время затишья на западном фронте решил открыть второй фронт на Среднем Востоке. Корабли англо-французского флота должны были прорваться через пролив Дарданеллы, приблизиться к Константинополю и таким образом заставить Османскую империю выйти из военного конфликта, который вспыхнул 2 августа 1914 года. Турки выступали союзниками Германии (неслучайно при входе в Военный музей стоит пушка Круппа), и Дарданелльская операция ослабила бы немецкий фронт. В течение февраля и марта 1915 года Антанта атаковала Османскую империю. Операция началась с высадки трех дивизий на узкий полуостров; ученые справедливо называют ее первой морской десантной кампанией в военной истории. Она стала генеральной репетицией высадки десанта в Нормандии (6 июня 1944 года) во время Второй мировой войны.
Тонущий британский линкор «Неотразимый», разрушенный взрывом плавучей мины в Дарданеллах 18 марта 1915 года. Фотография опубликована в The War Illustrated 1 мая 1915 года
Однако турки сопротивлялись с упорством, какого никто не ожидал, учитывая их небольшую численность и слабость вооружения; кампания превратилась в череду ожесточенных, кровопролитных сражений за узкую полосу побережья. Достаточно сказать, что британцы, в чьей армии служили солдаты со всех уголков империи, в первые же дни операции потеряли почти половину своих пехотинцев, которые высаживались с кораблей и шли по пояс в воде под огнем турецких пулеметов. Именно в этой кампании проявил себя офицер Мустафа Кемаль[43] и заслужил титул паши (такого титула обычно удостаивались более высокие чины). У него за плечами уже было участие в обороне Триполи (1911) в годы итало-турецкой войны, и при Галлиполи он тоже отличился.
Видя бесплодность своих усилий и большие человеческие потери, союзники решили вывести десант в конце 1915 — начале 1916 годов, признав таким образом свое полное поражение.
А теперь вернемся в современность. Во дворе Военного музея до сих пор можно иногда услышать военный оркестр янычар, играющих с пылом, во всю мощь; особенно стараются ударные инструменты, и музыка принимает характер марша; надо сказать, ударные хорошо оттеняются духовыми, партии которых сосредоточены в верхних регистрах.
Одним из самых плодовитых композиторов, произведения которых играет этот оркестр, был уроженец Бергамо Джузеппе Доницетти (1788–1856), старший брат знаменитого Гаэтано Доницетти (1797–1848), написавшего порядка семидесяти лирических опер и прожившего не так долго, как Джузеппе.
Биография Джузеппе Доницетти крайне любопытна, и стоит, пожалуй, вкратце изложить ее. В ранней юности он учился дирижерскому искусству — дирижером был его дядя Джакомо Кори-ни. Затем стал дирижером полкового оркестра в армии Наполеона Бонапарта, а когда того сослали на Эльбу, последовал за ним и вместе с Наполеоном вернулся в Париж. Дальше было Ватерлоо, окончательное поражение, долгая и мучительная агония на острове Святой Елены. Доницетти, облачившись в другую форму, вступает в войско короля Сардинии и Пьемонта, потом присоединяется к движению карбонариев, его преследуют австро-венгерские жандармы и хотят отдать под суд, но ему удается скрыться от них. Подходит 1828 год, нашему неугомонному маэстро уже сорок, и наконец судьба улыбается ему. Он знакомится с маркизом Гроппалло, послом Сардинского королевства в Константинополе, и тот восхищен его талантом настолько, что расхваливает этого бесстрашного композитора и бравого дирижера султану Махмуду II, который только что распустил свой оркестр янычар по подозрению в измене. И вот через несколько недель Джузеппе Доницетти сходит с корабля в городе на берегах Босфора, где его тут же назначают главным придворным музыкантом. Жизнь круто переменилась. Отныне Доницетти есть где развернуться, и он в полной мере проявляет свой талант. Он собирает оркестр из блестящих музыкантов, шлифует их исполнение, вводит в Турции европейскую систему записи нот (более точную, чем местная), открывает сезон итальянской оперы, приглашает знаменитых исполнителей из разных стран Европы, сочиняет первый национальный гимн Османской империи и называет его «Марш Махмуда» в честь правящего султана. А когда тот умирает, Доницетти пишет в 1839 году аналогичный марш во славу его наследника Абдул-Меджида I. Разумеется, под названием «Марш Меджида». Композитора почтили званием паши. На знаменитом портрете он горделиво изображен в высокой красной феске. В благодарность Доницетти султан удостоил и его брата высокой государственной награды.
Необычная биография Джузеппе Доницетти перекликается с не менее удивительным жизненным путем еще одного персонажа — художника Фаусто Зонаро, который родился примерно тогда (1854), когда умер Доницетти (1856). Его судьба в еще большей степени, чем судьба Доницетти, напоминает приключенческий роман. Он был сыном каменщика, родился в Мази, что в провинции Падуя, стал художником, открыл маленькую школу живописи в Венеции, влюбился в свою ученицу Элизабетту Пакте, дочь инженера из Беллуно, и начал жить с ней, а в 1891 году они переехали в Константинополь. Такова канва его жизни, не слишком примечательная, однако по этой канве вышит необычайный узор. Зонаро писал картины скорее по наитию, чем в русле какой бы то ни было традиции, и с детства был одержим живописью Его спутница — учительница начальной школы, женщина в высшей степени отважная, решительная и предприимчивая. Фаусто читает «Константинополь» Де Амичиса (!), — и этот город пленяет его. Но первой отправилась туда Элизабетта, причем в одиночку, и в путешествии ее сопровождало лишь стремление выбиться там в люди. Она сходит на чужой берег и вскоре ухитряется свести знакомство с немалым числом нужных людей, посольство Италии помогает ей наладить полезные связи, она зарабатывает на жизнь уроками живописи и итальянского языка, находит жилье в квартале Пера и наконец пишет своему Фаусто, что он может смело приезжать к ней. Зонаро тридцать семь лет, он устремляется в Константинополь и работает там без передышки. И снова Элизабетта принимает судьбоносное решение. Она едет в Париж, опять одна, и защищает там диплом по фотографии — возможно, она стала первой женщиной в Европе, отважившейся на такое. Возвратившись в Константинополь, она начинает фотографировать картины своего мужа — к тому времени они уже успели пожениться — и рассылает фотографии в редакции ведущих европейских журналов, имевших хождение в посольствах Константинополя. Если бы эта поразительная женщина, которая подхватывала на лету новые веяния, жила в нашу эпоху, то она наверняка развернула бы активную деятельность в интернете. В 1901 году Зонаро пишет одну из своих самых знаменитых и прекрасных картин — «Имперский полк Эртугрула на Галатском мосту». Султан Абдул-Хамид II незамедлительно покупает ее и назначает Зонаро придворным художником с весьма достойным жалованьем. Семейная чета остается в Турции до тех пор, пока к власти не приходят младотурки. Возвратившись в Италию, Фаусто и Элизабетта обосновываются в Сан-Ремо, который тогда был излюбленным местом аристократии и состоятельной буржуазии — одним из знаковых городов, определявших топонимику Прекрасной эпохи.
Часть полотен Фаусто Зонаро хранятся сегодня здесь, в Военном музее Стамбула, просторном и ухоженном. Среди самых интересных и впечатляющих его залов — те, что посвящены завоеванию Константинополя Мехмедом II в 1453 году. Этапы этого события показаны на огромных диорамах во всю стену; фигуры и объекты на первом плане предстают в натуральную величину и поражают мастерством исполнения: здесь военачальники и пехотинцы, осадные машины, боевые орудия, окопы, гигантские пушечные ядра, которые выпускали из исполинских пушек, чтобы пробить укрепления, — и правда, в стенах нарисованы основательные бреши после атаки артиллерии. Подробнее мы еще остановимся на этом в следующей главе, а пока отметим лишь то, что стамбульские диорамы коррелируют со сравнительно новой идеей организации музейного пространства, разработанной в Соединенных Штатах, — суть ее состоит в том, что в музее рядом с предметами экспозиции и сопровождающими их пояснительными табличками и стендами присутствуют современные посредники для восприятия — интерактивные или, как в случае Военного музея, наглядно-иллюстративные. Тем, кого всерьез интересуют важные события военной истории, диорамы действительно могут помочь разобраться в расстановке сил на поле боя или понять тактику противников — скажем, гениальную стратагему Мехмеда II, достойную Аннибала, посредством которой он ввел свой флот в бухту Золотой Рог, или ход операции высадки в Нормандии, если взять в качестве примера более близкий к нам по времени вооруженный конфликт. Про ошеломляющий маневр Мехмеда II я расскажу чуть позже, а пока будем следовать нити нашего повествования.
Переступая порог парижского Музея армии — он находится в Доме инвалидов, — я задавался вопросом, как в рамках экспозиции, посвященной истории военной славы, может быть представлено кошмарное поражение Наполеона при Ватерлоо. Ответом мне стала поистине гениальная находка музейных работников: весь роковой июньский день 1815 года сконцентрировался в одном единственном предмете — броне гренадера, помещенной на пьедестал высотой с человеческий рост и пробитой ядром размером с апельсин. И больше ничего. Только эта огромная зияющая пробоина со стороны спины и ее рваные края, которые указывают на силу удара. Самая суть.
Фаусто Зонаро. «Имперский полк Эртугрула на Галатском мосту». 1901. Военный музей Стамбула
Входя в Военный музей Стамбула, я задавался похожим вопросом: как представлена здесь война с армянами? Точнее, уничтожение этого народа[44], ведь именно об уничтожении свидетельствуют почти все нетурецкие источники.
Факты довольно широко известны. Между 1894 и 1896 годами султан Абдул-Хамид II развернул жестокую военную кампанию против армян, обвинив их в сговоре с русскими — вечным врагом Османской империи. Абдул-Хамид II был последним правителем, наделенным абсолютными полномочиями, он противился всякой модернизации и не терпел (а иногда сурово карал) тех, кто стремился обрести чуть большую независимость от центральной власти. Аресты, ссылки, заточения в тюрьму без суда, постоянные — и от этого не менее жуткие — проявления жестокости и бесцеремонное попрание прав людей.
Армянская Революционная Федерация ответила на это насилие покушением на султана, когда он ехал в карете в константинопольскую мечеть Йылдыз. Однако бомба взорвалась раньше времени, и погибло много невинных людей, а Абдул-Хамид остался жив.
Младотурки дали ему прозвище Кровавый. Тем не менее именно период правления младотурок отмечен второй и самой безжалостной резней армян — речь идет о 1915–1916 годах, когда шла Первая мировая война. Движение младотурок, как мы увидим дальше, носило светский характер, они выступали за модернизацию страны и прозападную ориентацию, но вместе с тем были националистами: такая позиция была обусловлена, с одной стороны, их убеждениями, а с другой — политической необходимостью.
Здесь мы подходим к интересному моменту. Приведу отрывок из письма Джино Де Санктиса, к чьим строкам я обращаюсь уже в третий раз в этой книге. Идет май 1940 года; с редкостной прозорливостью наш журналист задается вопросом, который можно считать основополагающим:
Сегодня, когда жаждущие обновления младотурки, не обремененные грузом прошлого, уверяют нас, что могут обойтись без Аллаха, без его пророка, без святой войны, рая и гурий, достаточно ли демократических идеалов и фанатичного национализма, чтобы толкнуть на высшую жертву сыновей «истинно верующих»? Армейский офицер, вскормленный атеистической школой новой Турции, даже не думает о Великой мечети Аллаха, где на расшитых узорчатых коврах сидят блаженствующие избранные, а время подвешено к лампадам и белоснежные голуби бьют крыльями о высокие своды куполов — и так продолжается вечно. Под пологом дыма кто даст им знамя, на котором будет написано, что удары сабель открывают путь в рай?
Жан Вебер. Карикатура на султана Абдул-Хамида II. Обложка французского сатирического журнала Le Rire («Смех»)
В этом вопросе заключена львиная доля объяснения того, что случилось потом. Младотурки раздавили теократическое по своей сути государство, пытаясь насадить в обществе современные республиканские ценности. Однако у турецких людей той эпохи был недостаточно высокий уровень политической культуры, чтобы воспринять столь глубинные перемены. Долгие века религиозная обрядность выступала в стране мощным фактором обеспечения национального единства, и отменить эту обрядность или вытеснить ее исключительно в сферу частной жизни означало, что могла образоваться пустота, незаполненная лакуна, потенциально опасная для государства. Необходимо было чем-то заменить религию как цемент общества, в том числе заменить продиктованные религией обычаи и схемы мышления — в нашем случае это представление о том, что смерть на поле битвы открывает дорогу к вечному блаженству в раю, — то есть компенсировать их чем-то столь же сильно воздействующим на сознание и весомым, способным обеспечить единство масс, а также войска. Государству предстояло взять на себя роль, которую прежде играла религия, а для этого было необходимо приравнять государство к нации, иными словами — к целостной, сплоченной структуре с общими языком и культурой. Младотурки используют термин «раса» и выдвигают требование ее «чистоты». Как известно, подобные идеи бродили и в Европе, в том числе в Италии, — по окончании войны.
Итак, ставка делалась на национализм — и вот она, главная мишень.
Армяне подвернулись здесь под руку как нельзя более кстати; именно на них новые идеи испытывались на прочность.
Сотни тысяч армян были выдернуты с корнем из родной земли и вынуждены покинуть дом, отправиться пешком, без одежды и еды в изгнание в концентрационные лагеря в Месопотамии. Разбивались семьи, детей разлучали с родителями; обычным делом становится конфискация имущества армянских граждан.
Эти караваны изгнанников стали называть «маршем смерти» — многие депортированные умерли от изнеможения, голода, болезней, холода. Отряды, которым было поручено конвоировать колонны армян и следить за ними, получали инструкции от немцев. Неудивительно, что некоторые видят в этих принудительных массовых депортациях армян генеральную репетицию высылки евреев нацистами.
Армянские беженцы. 1918. Фото из архива Американского Красного Креста
Данные о числе жертв разнятся. Согласно турецким источникам, речь идет о двухстах тысячах погибших. Армяне приводят цифру два с половиной миллиона. Чаще всего можно встретить промежуточную между этими двумя полюсами оценку числа жертв, хотя ясно, что невозможно с точностью подсчитать количество людей, истребленных во время геноцида — именно это страшное слово часто используют для отражения сути происходившего.
Турция никогда не признавала, что имел место геноцид. Характеризовать так политику в отношении армян долгое время означало попасть под статью уголовного кодекса: недавно измененная статья 301 предусматривала уголовное наказание за «оскорбление турецкой нации». В 2004 году писатель Орхан Памук спровоцировал острую полемику, заявив в интервью швейцарской газете: «Лишь я один не боюсь сказать, что в Турции были убиты миллион армян и тридцать тысяч курдов». Памука взяли под следствие и завели на него уголовное дело. Два года спустя он получил Нобелевскую премию по литературе, и процесс дальше не пошел. Некоторые полагали, что именно это высказывание Памука, которое пришлось по душе европейцам, повлияло на решение Нобелевского комитета.
В последние годы турецкое правительство стало не так жестко отстаивать свою позицию в этом отношении — вероятно, в том числе из-за приближения столетней годовщины геноцида, которое могло снова привлечь к тем событиям международный интерес. Пока Турция заняла выжидательную позицию и следит, откуда подует ветер, воздерживаясь от уголовных наказаний за «оскорбление нации» и предоставляя историкам право произносить слово «геноцид» и говорить о его последствиях, Франция признала правонарушением отрицание геноцида; в 1973 году Комиссия по правам человека ООН назвала резню в Турции первым геноцидом XX века, а в 1987-м Европейский парламент в своей резолюции определил действия турецкого правительства в отношении армян на территории Османской империи в начале XX века как геноцид. Те события, а также отношение к ним Турции оказались одним из препятствий, помешавших этой стране вступить в Европейский союз, — и такое положение дел сохраняется до сих пор. Рано или поздно должен быть достигнут компромисс. Политика, особенно международная, соткана из несметного числа нитей, и на этом полотне человеческие ценности зачастую тускнеют.
Но вернемся к вопросу, который я поставил несколькими страницами выше: как представлено истребление армян в экспозиции Военного музея Стамбула?
Французская газета Le Petit Journal с сообщением о массовом убийстве христиан в Турции
В зале, посвященном этим событиям, многое прямо указывает на резню: массовые смертные казни, горы бездыханных тел, разрушенные дома, испуганные лица людей, которые уставились в объектив фотоаппарата и ждут расправы. Но жертвы — отнюдь не армяне, а турки. Вся экспозиция этого зала демонстрирует насилие и жестокость, проявленные армянами в отношении турок. Разумеется, экспозиция отражает часть правды. Но часть правды не есть правда. Политическая направленность того, что представлено для обозрения посетителями, очевидна: музей пренебрегает исторической реальностью.