В ночь на Рождество 1201 года в замке Филиппа Швабского в Хагенау собрались за одним столом те, чьи решения в значительной мере повлияли на ход европейской истории и на судьбу Константинополя. Само место встречи и колорит их личностей уже говорят о многом и знаменуют важные события. Замок Филиппа Швабского — мощная, внушительная крепость посреди огромного, густого леса (носящего имя Священного Леса) на севере Эльзаса, в нескольких десятках километров от Страсбурга. Фридрих Барбаросса был здесь частым гостем, и именно в этом замке в апреле 1189 года он встретил Пасху, а затем отправился в поход против неверных, названный впоследствии Третьим крестовым походом. Король Германии Филипп, младший сын Барбароссы, с удовольствием останавливался в Хагенау, особенно зимой, согреваясь от стужи у больших, жарко натопленных каминов. Помимо Филиппа и его жены Ирины за столом сидел Бонифаций — маркиз Монферратский и родственник короля Германии, а также Алексей Ангел — брат Ирины, сын византийского императора Исаака II.
Папа Иннокентий III начал Четвертый крестовый поход в 1198 году, решив вернуть контроль над Святой землей
Двадцатилетний Алексей тайно покинул Константинополь и прибыл в Эльзас в поисках средств и военного подкрепления. Он хотел отвоевать трон, утраченный его отцом, чьим законным наследником — не без оснований — считал себя Алексей. Став жертвой интриги при дворе, император Исаак II Ангел лишился власти, и престол занял его брат, взявший имя Алексея III. Исаака жестоким образом ослепили и заперли в башне. На фоне этих страшных событий замысел молодого Алексея казался дерзким и беспримерным: он прилагал все усилия к тому, чтобы поход состоялся под знаменем христианства, но на сей раз его целью должен был стать не Иерусалим, где крестоносцы освобождали Гроб Господень, который незадолго до того попал в руки Саладина, а Константинополь; требовалось свергнуть узурпатора с трона.
Этот план нетерпеливый и горячий Алексей излагал Филиппу Швабскому под треск поленьев в камине и шелест шагов слуг, подававших на стол яства и наполнявших чаши вином. Итак, их ждало трудное, полное опасностей плавание к берегам Константинополя, причем снаряжение кораблей требовало немалых средств, были нужны люди, лошади, вдоволь провизии, оружие и осадные машины. Корабли снимутся с якорей в Венеции и войдут в Адриатическое море, пересекут море Эгейское и достигнут Мраморного, осадят и захватят город, раскинувшийся на берегу бухты Золотой Рог. Ну а потом, справившись с этой задачей, армада вполне может податься к Земле Обетованной и там освободить Гроб Господень.
Спустя два месяца, в феврале 1202 года, отважный и пламенный Алексей прибыл в Рим, чтобы посвятить в свой замысел Лотарио, графа Сеньи, то есть папу Иннокентия III, который стал римским понтификом в 1198 году в возрасте тридцати семи лет и считал папские полномочия поистине безграничными. Он хотел в полной мере реализовать идею теократии, тщательно разработанную его предшественником Григорием VII. Согласно этой концепции, папа должен был распространить свою абсолютную власть на всех государей земли, поскольку Церковь являлась единственным хранилищем божественной Благодати. Кроме того, папа был исполнен надежды объединить латинскую церковь с греческой (то есть католиков и православных, если говорить на современном языке). С 1054 года, а значит — уже примерно полтора столетия, никому не удавалось залатать брешь, которая образовалась между Римом и Константинополем из-за теологических разногласий (о них шла речь выше), но главное — из-за отказа православной греческой церкви признать доминирующее положение Рима и верховного понтифика.
Выслушав просьбу молодого Алексея Ангела, папа Иннокентий медлит с ответом, проявляет осторожность и уклончиво говорит, что претензия Алексея на императорский трон не вполне оправданна и легитимна. Ведь его отец Исаак II стал владыкой отнюдь не по праву законного наследника, а следовательно, он не может передать сыну императорское достоинство, не принадлежащее ему по крови. «Юный сумасброд» (так называет Алексея историк Никита Хониат) настаивает на своем, ссылаясь на относительную легкость исполнения затеи; он уверяет папу, что народ Константинополя с нетерпением ждет его воцарения и, конечно же, поддержит его. Алексей прибавил, что все расходы берет на себя и вдобавок снарядит за свой счет армию для похода в Святую землю. И наконец, он выложил свой козырь, крупную карту, которая должна была войти в игру в тот миг, когда все предшествующие ходы доказали мастерство игрока. Алексей заверил Его Святейшество, что если взойдет на престол, то положит конец трагическому расколу между западной и восточной церквями: православный Константинополь признает главенство римского понтификата, и старая ноющая рана затянется.
Алексей тщательно продумал тактику, однако недооценил осмотрительность и хитрость папы; выслушав эти чудесные, поражающие воображение обещания, Иннокентий остался сдержанным, пытаясь скрыть свое недоверие к этому самоуверенному и заносчивому юнцу.
По большому счету, Иннокентий III замышлял поход в Святую землю с момента своего восшествия на папский престол, то есть с 1198 года. Уже в первой энциклике он указал на необходимость освободить Гроб Господень из рук мусульман (сарацин, как тогда говорили) — к неверным он попал прежде всего благодаря легендарному полководцу и политику по имени Салах ад-Дунья ва-д-Дин Абу-ль-Музаффар Юсуф ибн Айюб, сунниту курдского происхождения, на Западе известному как Саладин. В 1192 году — за шесть лет до того, как Иннокентий стал папой римским, — Саладин отбил реликвию и вывез ее из Иерусалима и Палестины. Он прославился не только как искусный военачальник, но и как человек широкой души и редкого благородства, так что Данте в «Божественной комедии» помещает его в лимбе, а пророка Магомета с распоротым животом отправляет в ад.
В марте 1193 года Саладин умер, и это зажгло у христиан надежду отвоевать святыню. Впрочем, в 1199 году умер славный король англов Ричард по прозвищу Львиное Сердце, едва перевалив за сорокалетний рубеж. По ряду причин крестовый поход не мог состояться. В феврале 1201 года отряд крестоносцев высаживается в Венеции и просит аудиенции у дожа Энрико Дандоло. Переговоры длятся несколько месяцев, стороны пытаются прийти к непростому соглашению об условиях перевозки и снабжения провиантом десятков тысяч воинов и порядка тысячи лошадей. В конце концов они условились о вознаграждении, притом огромном, для крестоносцев: оно включало помимо денежной части право на долю в трофеях. Настало время действовать и приводить в исполнение военный и коммерческий план. Светлейшая Республика сыграла особую роль в Четвертом крестовом походе, и он вошел в историю как Венецианский крестовый поход.
Примерно в середине 1202 года в Венецию начали стягиваться армии крестоносцев и разношерстные искатели приключений — воры, безработные ремесленники, проститутки, — все они плотной толпой шествовали вслед за войском, о чем подробно рассказано в исторических свидетельствах. Гениальный кинорежиссер Марио Моничелли блестяще показал ситуацию в своем фильме «Армия Бранкалеоне», который лишь на первый взгляд может показаться комическим.
Папа, подлинный вдохновитель похода, был крайне заинтересован в том, чтобы все происходило в строгом соответствии с его указаниями. Распрощавшись с Алексеем Ангелом, который ушел от него с пустыми руками, Иннокентий рассчитывал, что Бонифаций, маркиз Монферратский, назначенный главой похода, будет преследовать единственную цель — освободить Гроб Господень, — и не уклонится от генеральной линии. Маркиз обещал это, но то были лишь слова. Бонифаций полагал, что вполне может — и даже должен — добраться до Константинополя, несмотря на неодобрение папы, ослепленный посулами Алексея и надеждой на богатую добычу.
Еще один видный персонаж этой эпопеи с множеством сюжетных линий — венецианский дож Энрико Дандоло. В сентябре 1202 года он произнес с кафедры базилики Сан-Марко пламенную речь. Собрав большую толпу сограждан, он объявил им со всем жаром и красноречием, на какие был способен, о крестовом походе и о своем участии в нем ради блага города. Наверное, он не кривил душой. Дож сошел с кафедры, явно растроганный собственными проникновенными словами; казалось, он готов был прослезиться, когда его дожескую шапку-корно украсили символическим крестом крестоносцев.
На верфях Республики кипела работа по оснастке кораблей для участников похода. Однако снаряжение судов требовало значительных затрат, и когда вожди освободительной миссии увидели, скажем на современный лад, счета на оплату, то осознали, что средств недостаточно. Тогда Дандоло решил пойти на хитрость. Он пообещал организаторам похода списать или погасить их долги при условии, что взамен они окажут Венеции услугу — помогут отвоевать важные стратегические пункты на Адриатическом море, которые республика когда-то потеряла.
На этом и порешили. После долгих месяцев изнурительной работы, взаимных упреков и подозрений на мачтах поднялись паруса и корабли вышли в открытое море; армадой командовал дож Энрико Дандоло собственной персоной.
Гюстав Доре. «Дож Энрико Дандоло благословляет крестоносцев». 1883
Чем были на самом деле — если отбросить в сторону все агиографические и мистические интерпретации — те военные предприятия, которые со временем вошли в историю под названием крестовых походов? Историки, как всегда, расходятся во мнениях. Что касается Четвертого похода, который сейчас находится в центре нашего внимания, вполне вероятно, его кровавые последствия стали результатом недопонимания, череды ошибок и недоразумений — во многом случайных, — а также неудач и взаимного недоверия вовлеченных в него персонажей. Иннокентий III, Бонифаций Монферратский, Алексей Ангел, дож Дандоло — каждый из них думал, что стоит у руля, контролирует ситуацию и подчиняет ход истории своим намерениям. Но по сути события разворачивались произвольно и независимо от их воли. Четвертый крестовый поход представляет собой особый случай, и все же ученые выносят противоречивые суждения относительно всей вереницы походов — начиная с Первого, объявленного папой Урбаном II и увенчавшегося взятием (временным) Иерусалима в июле 1099 года. Принято считать, что хронологически последним был так называемый Десятый крестовый поход, которому положило конец поражение христианских рыцарей под Акрой в 1291 году.
Есть разные точки зрения и на то, когда завершились крестовые походы. Некоторые историки используют термин «крестовый поход», ведя речь о победе в морской битве при Лепанто в 1571 году.
В сущности, словосочетание «крестовый поход» за столетия вобрало в себя слишком много коннотаций и смыслов, оно отражает события двух веков войн, где случались победы и поражения, были предательства и великодушие, низость и благородство, торговля оружием и погоня за выгодой, борьба за морские порты и земли, отстаивание фискальных, таможенных и финансовых привилегий; не стоит забывать и об искреннем религиозном чувстве, благоговении перед святыми местами, где оборвалась земная жизнь Иисуса, и о рвении отбить у неверных Его гроб. Трудно сказать, какой из этих многочисленных и противоречивых аспектов сыграл решающую роль. Вполне может статься, что крестовые походы — это скорее миф, который слагался столетия спустя, а не реальный исторический феномен, осмысленный его участниками в том же ключе, что и потомками.
Именно под этим углом зрения рассматривает проблему, например, французский историк Альфонс Дюпрон (1905–1990). В своей книге «Миф о крестовых походах. Опыт религиозной социологии» он прослеживает бесчисленные изменения, какие претерпевал в коллективном сознании западных людей миф о крестоносцах. Другой медиевист, британский ученый Кристофер Тиерман, в монографии «Воображаемые крестовые походы» пишет:
Сближая в своем сознании войну и благочестивое паломничество, вышивая на одежде символический крест, сосредоточиваясь на скрытых смыслах святости, связанные с ратными подвигами и мученичеством, веря в предзнаменования, силу молитв и бросив силы на сбор средств, христианское общество нашло способ выразить посредством действия свои идеалы, реализовать желание материального обогащения и подпитать духовные устремления — крайне разнородные, следует отметить, и часто не имеющие ничего общего с духовностью, рассеянные по многим уровням бытия и несомненно сложные. Общество влилось в крестовые походы и определило их исход. Были, конечно же, социальные институты, напрямую нацеленные на крестовые походы, но едва ли правомерно говорить о «движении» крестоносцев.
Первые походы, полагает Тиерман, приводя обширные документальные свидетельства, были не чем иным, как выдумкой современников, а «движение» крестоносцев как целостный феномен — выдумка историков.
Такая подвижность трактовки крестовых походов подкрепляется нестабильностью самого термина «крестовый поход», который вплоть до XX века употреблялся для обозначения явлений, сильно разнящихся по своей сути. Итальянский историк Франко Кардини убежден, что концепция крестовых походов родилась благодаря хронистам, которые писали о соответствующих событиях после взятия Иерусалима в 1099 году; потом их труды перерабатывали последователи, и именно они стали авторами «великого историографического вымысла под названием „крестовые походы"». Кардини замечает, что Торквато Тассо в своей поразительной поэме «Освобожденный Иерусалим» пишет якобы о Первом походе, но на самом деле рассказывает о войне против турок, а точнее, о победе в битве при Лепанто, встреченной в Европе с большим воодушевлением. В 1571 году Тассо не было еще и тридцати лет.
В этом пестром и противоречивом контексте и вдобавок при отсутствии исторической достоверности затея, получившая название Четвертого крестового похода, сопряжена с несметным числом аномальных, поистине странных событий — о них действительно стоит рассказать, поскольку они оказали сильное влияние на отношения между католиками и православными.
Итак, дож Энрико Дандоло встал во главе тридцатитысячного войска из крестоносцев и венецианцев: этот великолепный флот насчитывал около сотни кораблей. Было 1 октября (согласно некоторым источникам), а возможно, 8 ноября (так утверждают другие источники) 1202 года. «Никогда еще не доводилось видеть столь мощного флота», — пишет Жоффруа де Виллардуэн в своей «Истории завоевания Константинополя», тексте, который считается самым древним французским образцом повествовательного жанра.
Первым портом, в который зашла эта армада, стал Задар на далматском берегу (на территории современной Хорватии) — этот город Венеция рассчитывала отвоевать. После нескольких дней осады город и порт сдались объединенным силам крестоносцев и граждан Светлейшей, последовали грабеж и мародерство, какие часто сопровождают военные кампании, — с неизменными разбоем, насилием, разорением.
Когда весть дошла до папы римского, Его Святейшество укрепился в мысли, что поход изначально был скверной задумкой и его начало не предвещает ничего хорошего. В попытке избежать повторения разбоя — а ведь именно разбоем было нападение на христианский портовый город и его жителей — папа заявил, что все участники штурма преданы анафеме. Впрочем, он тут же взял свои слова обратно, вняв просьбам делегации крестоносцев, спешно посланной в Рим.
После нескольких месяцев плавания с заходами в портовые города 23 июня флот наконец подошел к берегам Босфора. Неистовый Алексей находился на адмиральском судне, которое рассекало волны впереди всей армады. Он не сомневался, что жители Константинополя ждали его как освободителя, и вышел на палубу, чтобы предстать перед народом, который толпился на набережной, и приветствовать его. Однако ожидания Алексея не оправдались. Он не увидел ни радости, ни ликования; напротив, в ответ на его горячие приветствия с берега хлынул каскад брани и, вероятно, полетели камни. Корабли двинулись дальше в поисках места для лагеря. В начале июля крестоносцы заняли Галату; венецианское судно разорвало цепь, преграждавшую вход в Золотой Рог, и флот проник в бухту. Одновременно с этим несколько военных отрядов окружили Влахернский дворец на северо-восточной оконечности города.
Андреа Вичентино. «Крестоносцы захватывают город Задар в 1202 году». Дворец дожей, Зал Большого Совета, Венеция
Здесь необходимо краткое отступление, чтобы рассказать об изумительном дворце во Влахернах, от которого, к сожалению, остались лишь руины. Но даже они способны дать представление о том, какой была эта постройка много веков назад: мощная крепость, построенная по образцу европейских замков, но в то же время в византийском стиле со свойственными ему особенностями структуры, сочетанием камня разного цвета, архитектурными формами. Самая внушительная часть дворца, расположенная напротив стен Феодосия, — так называемый дворец Порфирородного, возведенный в XIII веке.
Влахерны, или Дворец Багрянородного, или Текфур-сарай — единственный уцелевший византийский дворец в Константинополе
Топоним «Влахерны» происходит от названия церкви, посвященной Богородице и стоявшей неподалеку; в ней хранились ценные христианские реликвии, в том числе покрывало, на котором, согласно легенде, запечатлелся лик Христа.
Руины дворца вполне могут стать удачной отправной точкой для прогулки вдоль стен города, которые тянутся примерно семь километров, — в них есть бреши и обвалы, иногда их целостность нарушают проложенные в более поздние эпохи улицы. В Стамбуле случилось то же самое, что и в Риме (очередная перекличка), когда нужды современного города заставили власти снести отдельные фрагменты почтенной Стены Аврелиана. Там, где раньше были Пушечные ворота (по-турецки они обозначаются тем же самым словом, что и название «Топкапы», резиденции султана), в стену Влахернского дворца вделана табличка; именно через эти ворота Мехмед II вошел в Константинополь в мае 1453 года, — рассказ об этом впереди.
Слегка отклонившись от маршрута вдоль дворцовой стены, можно дойти до мечети Султана Эйюпа. Спустя пять лет после взятия Константинополя Мехмед II Завоеватель приказал построить ее в память об Эйюпе, знаменосце пророка Магомета, погибшем под стенами города во время его безуспешной осады. Впоследствии мечеть была частично реконструирована. Впрочем, мы не станем останавливаться на деталях ее архитектуры; вместо этого попробуем уловить общую атмосферу этого места с его исполинскими платанами, фонтаном для омовения, арочной галереей, что опоясывает два дворика, и мавзолеем султана, который является одним из центров паломничеств для всего исламского мира.
Шарль Диль побывал в мечети в 1910 году, и вот как он описывает свою прогулку:
В этот воскресный день ранней весной город кипит, в пленительную мечеть Султана Эйюпа стекаются люди; мимо живописных деревянных домов, торговых лавок и кухонь под открытым небом лениво и не спеша вышагивает народ — блистательные, не отвести глаз, женщины, дети в милых и кокетливых нарядных одежках, продавцы цветов с корзинами, полными желтых ирисов, фиалок и роз; в тени спокойно дремлют собаки — большие бродячие псы с мордами то ли лисиц, то ли волков, полновластные хозяева улиц, они не шелохнулись бы, даже если бы сам султан прошествовал здесь.
Еще чуть севернее, на возвышенности (совсем недалеко от дворца, тем более что в городе есть фуникулер) находится кафе, куда часто захаживал Пьер Лоти, влюбленный в Стамбул, и наблюдал из окна жизнь города. Надо признать, кафе расположено очень удачно. С холма открывается вид на Золотой Рог, раскинувшийся насколько хватает глаз, окаймленный точеными силуэтами куполов и минаретов старого города, а напротив — квартал Пера.
Туристы нечасто добираются до этих мест, так что — с глубоким уважением ко всем путешественникам — можно всласть налюбоваться этой частью Стамбула.
Но вернемся к тропе, идущей вдоль Влахернской стены. По пути нам встретится роскошная базилика, она находится внутри стен, на территории дворца. Точнее, базиликой она была раньше и носила имя Христа Спасителя в Полях, затем ее превратили в мечеть, а сегодня это музей Карие[40]. Позволю себе опустить детали, касающиеся истории постройки этой церкви и ее многочисленных реконструкций (об этом можно прочесть в любом путеводителе по городу), и обращу ваше внимание на мозаики и фрески XIV века — возможно, самые красивые в Стамбуле.
Французский писатель Жак Кокто (1889–1963) дает их яркий образ:
Что за благодать — драгоценная россыпь вашей красоты! Шершавая поволока времени, грызущая мозаики, напоминает жилки мрамора, который обрамляет их. Словно дуновение ветра, нас настигают фрагменты тел, рук, просторных одежд и почти божественные изгибы и изломы фигур в духе Джотто.
В этих сочных строках упоминание Джотто отнюдь не излишне: некоторые образы с фресок и мозаик стамбульской базилики и правда вызывают в памяти кисть Джотто. Английский византинист Стивен Рансимен (1903–2000) идет еще дальше. В своей книге «Последние дни Константинополя» он замечает:
Мозаики и фрески церкви Спасителя в Полях восходят к началу четырнадцатого века, они настолько блистательны и одухотворены, свежи, прекрасны и так будоражат душу, что по сравнению с ними творения итальянской живописи того же периода кажутся примитивными, аляповатыми и грубыми.
Суждения такого рода всегда спорны и неоднозначны, однако в нашем случае они весьма показательны в том смысле, что указывают на величие и художественную ценность мозаик и фресок базилики в Полях — эта ценность, вне всяких сомнений, огромна.
В апсиде, например, сразу привлекают внимание высокие, статные фигуры шести отцов церкви — их образы справедливо считаются одной из вершин византийского искусства. Кроме того, нельзя не упомянуть Богоматерь, которая словно указывает путь: такой тип изображения называется Одигитрией, что по-гречески буквально означает — «указующая путь», то есть дорогу к спасению. Большую часть мозаик оштукатурили, чтобы скрыть их, — к счастью, они сохранились и были обнаружены лишь в 1876 году — благодаря путешественникам, которых с начала XIX века любопытство влекло сюда, за черту города, как раз в те «поля», что упомянуты в названии базилики.
Карл Крумбахер (1856–1909), выдающийся филолог и основатель современной византинистики, побывав в этой церкви, написал в своих «Греческих поездках» 1886 года:
Сохранившиеся здесь мозаики непременно вызовут величайшее изумление у всякого, кто знаком с византийскими фигурами, лишенными пластичности, скованными и словно оцепенелыми. Восхитимся же живым, красочным реализмом, напоминающим лучшие образцы помпейских фресок. Мозаики церкви Спасителя в Полях явно относятся к эпохе, когда византийское искусство еще не утратило кровной связи с античностью.
Мозаики церкви Спасителя в Полях восходят к XIV веку
Каждый путешественник волен выбирать, где сделать остановку на этом чарующем маршруте и как долго она продлится; по тропе можно пройти через все Влахерны до Мраморного моря и увидеть Золотые Ворота. Вот один из самых ярких и убедительных примеров «живописности», о которой я говорил в начале книги. Мне удалось тонко прочувствовать ее на кладбище Семи Башен (по-турецки — Едикуле). Это маленькое, камерное кладбище, которое настраивает на задумчивый лад; многие могилы заброшены и заросли: шаткие замшелые надгробия, густой кустарник, крадущиеся коты — иные из них удивительно грациозны и царственны, они замирают, насторожившись, готовые к прыжку. За могилами, за глубоким защитным рвом, заросшим кудрявой зеленью, виднеются мощные ворота — тоже с пучками травы и пробивающимися сквозь камни деревцами, щербатые и с расшатавшимися камнями. Если вспомнить определение живописного, которое дает Джон Рёскин, становится ясно, что все эти ворота — не просто удивительный свидетель прошлого, но громада, которую время сделало живописной. Изначально это была триумфальная арка, воздвигнутая в конце IV века, то есть при Феодосии I. Она стояла особняком подобно аркам, сохранившимся в Риме (они названы в честь Константина, Тита, Септимия Севера), и ее венчала бронзовая квадрига, а створки были покрыты тонким слоем золота, откуда и возникло ее имя — Золотые Ворота. Со временем ее вобрал в себя город, она оказалась внутри его стен, а по бокам вознеслись две высокие мраморные башни. В последний раз она использовалась по назначению, то есть для торжественного въезда, в 1261 году, при триумфе Михаила VIII Палеолога, обратившего в бегство латинян: это событие ознаменовало конец постыдного периода в истории города, начавшегося с завоевания его крестоносцами, о которых мы говорили в этой главе и к которым вскоре вернемся.
С завоеванием Константинополя Мехмедом II в 1453 году город стал превращаться в Стамбул, крепость Едикуле расширялась, к ней пристраивались башни — в итоге их стало семь, и с этим числом связано ее турецкое название «Едикуле», что значит «Семибашенный замок». Во времена Османской империи султаны доверяли надежности этой крепости и использовали ее сперва как сокровищницу, затем, вплоть до 1831 года, как тюрьму для политических заключенных. Когда писатель и журналист Эдмондо де Амичис приехал в Стамбул в 1874 году, проникнуть туда ради удовлетворения туристического любопытства уже было сложно. Однако каким-то образом ему удалось туда просочиться, и результатом стало творение на грани исторической хроники и романа, насыщенное приемами, которые Умберто Эко справедливо назвал кинематографическими.
Башни и стены Едикуле — турецкой крепости, возведенной на месте византийской Каструм Ротондум
В башне скрывался лабиринт, полный жутких тайн и заживо похороненных людей. Здесь затаились визири и власть имущие, в темноте они шептали молитвы и ждали появления палача или, обезумев от отчаяния, скребли стены ногтями и бились о них головами, оставляя кровавые следы. […] У самого основания башни была так называемая скальная пещера, где пытали узников, разрезая им кожу на лоскуты, лили кипящую смолу на израненные чресла, расплющивали молотом ступим и кисти рук, и кошмарные крики страдальцев ранили слух узников башни, доносясь до них приглушенными стенаниями.
Все это игра воображения, однако картины вполне правдоподобные: пытки лейтмотивом проходят через историю Османской империи и являются частью связанной с ней образности. О пытках пишет и Орхан Памук, описывая такие жестокие их разновидности, что я не стану цитировать его. Де Амичис не жил в этой страшной реальности, чуткий и восприимчивый автор повести «Сердце» знал о пытках гораздо меньше, чем лауреат Нобелевской премии, турок по происхождению, и все же воображение Де Амичиса вскипело, стоило писателю оказаться в местах, где прошлое говорит само за себя. Я уже отмечал, что в Стамбуле камни иногда обретают дар речи, особенно если это «печальные руины» романтического толка.
Однако мы отвлеклись от темы разговора. Вернемся же туда, откуда мы начали, — во Влахернский дворец. Его упадок стал прямым следствием губительного для Константинополя Четвертого крестового похода, о котором мы теперь поговорим подробнее.
Крестоносцы напали на город одновременно с моря и с суши. Шли ожесточенные рукопашные бои между осаждавшими, которые штурмовали внушительные стены города, и защитниками, пытавшимися любой ценой отразить натиск. Несмотря на свой солидный возраст, Дандоло отважно сражался в первых рядах атакующих; он приказал поджечь дома, чтобы посеять панику среди врагов и скрыть завесой дыма маневры крестоносцев. Но ветер раздул пламя гораздо сильнее, чем рассчитывал венецианский дож, и множество деревянных домов сгорели.
Якопо Тинторетто. «Штурм Константинополя крестоносцами в 1204 году». 1580. Дворец дожей, Венеция
Горожане видели в крестоносцах хищных разбойников, алчных грабителей — мародерство было вполне свойственно для того времени и в некотором смысле являлось нормой. До тех пор, пока не возникла регулярная армия — а это произошло только в XIX веке, — солдаты считали насилие и грабеж если не своим законным правом, то по крайней мере возможностью получить вознаграждение за тяготы и риск войны. Не стоит, впрочем, забывать, что Четвертый крестовый поход — случай особый, ведь целью этой военной экспедиции было то, что мы сегодня назвали бы государственным переворотом ради возведения на престол законного наследника. Более того, поход имел и благовидный предлог: его подлинная и высокая цель состояла в освобождении Гроба Господня, и к этому этапу надлежало перейти, когда будет закончена политическая миссия в Константинополе.
То, что произошло в Константинополе после высадки на берег союзного войска, лишний раз подтверждает исторический алгоритм: всякое «благое намерение» вытесняется жестокостью, произволом и скотством изголодавшихся по наживе солдат и моряков.
Несмотря на то что узурпатора Алексея III загодя предупредили о прибытии вражеского флота, никаких защитных мер принято не было. Император рассчитывал на крепкие стены города, казавшиеся неприступными, и на то, что противник не сможет высадиться на берег стратегической бухты Золотой Рог. Вскоре, однако, государь осознал, что неприятель пустил в ход осадные машины, рассчитанные на штурм иерусалимских стен: они пробивали в укреплениях огромные бреши. Смекнув, что дело принимает скверный оборот, Алексей III спешно бросил престол, покинул дворец — захватив с собой побольше богатств, — и обратился в бегство вместе с дочерью.
На следующее утро после штурма городских стен в стан крестоносцев явились послы и объявили о капитуляции Константинополя: прежнего императора Исаака II вызволили из заключения и снова посадили на трон. Правящие верхи быстро перешагнули через череду препятствий для его повторного воцарения — юридических, династических, а также соображений здравого смысла. Например, они игнорировали принцип, согласно которому слепой государь не мог править: напомним, что Исаака жестоким образом ослепили после свержения с престола. Что касается его самоуверенного и заносчивого сына, то 1 августа 1203 года на торжественной церемонии в базилике Святой Софии ему даровали титул соправителя при отце и нарекли Алексеем IV.
Этот странный дуэт — старый слепой отец, искалеченный пытками, и крайне амбициозный, самонадеянный и неопытный сын двадцати одного года — не выдержал проверку временем; в европейских покровителях росли недоверие к Алексею и настороженность, а затем вспыхнуло недовольство юнцом, который не мог исполнить данных обещаний.
Словом, латиняне гневались; греки, жившие в городе, были глубоко разочарованы сыном Исаака и досадовали на его инертность, на то, что он бездействовал и не предпринимал ничего, чтобы остановить мародерство оккупантов. В людях копилась злоба, и в конце концов настал роковой день, когда неуправляемая толпа атаковала лагерь латинян. Месть крестоносцев не заставила себя долго ждать: через двое суток они решили поджечь мечеть в мусульманском квартале. Этот удар, нанесенный в порыве гнева и необдуманный, обернулся бедствием, и огонь — в очередной раз в истории Константинополя, где основная часть построек была из дерева, — распространился с чудовищной скоростью, пожирая в течение недели все на своем пути: жилые дома, церкви и мечети, торговые лавки, склады. Когда Алексей IV вернулся из своей бессмысленной и бесполезной поездки во Фракию, его глазам предстала катастрофа.
8 февраля 1204 года, то есть спустя около семи месяцев правления отца и сына, в результате заговора, который оказался успешным благодаря стечению обстоятельств, к вершинам власти вознесся высокопоставленный придворный Алексей Дука по прозвищу Мурзуфл, что значит «Густобровый». Он захватил трон и принял имя Алексея V. Молодого неблагоразумного авантюриста задушили; его отец Исаак II тоже погиб — вероятно, его убили, но может быть, причиной смерти стало подорванное здоровье. Так иссяк императорский род Ангелов. Возгордившись тем, что ему так легко достался трон, Алексей V отказался от дальнейших попыток вести переговоры с крестоносцами и приказал им как можно скорее покинуть город.
Подобно молодому Алексею IV, которого он распорядился убить (и который, кстати, приходился ему родственником), Алексей V переоценил собственные силы. Его несуразный эдикт произвел обратный эффект: крестоносцы задумали схватить новоявленного императора и завладеть городом.
Последовавшие затем события представляют собой одну из позорных страниц истории человечества. Крестоносцы предались пьяному, свирепому разбою: они убивали, грабили, расхищали, насиловали. Они врывались в дома людей и хватали все, что только можно было унести. Выбивали двери монастырей и базилик, хватали ритуальные чаши, иконы, подсвечники, а остальное поджигали. Надругательство не миновало и собор Святой Софии: алтарь был разрушен, гобелены порваны в клочья. Есть свидетельство, что какая-то проститутка, взобравшись на патриарший престол, упивалась этим вандализмом и декламировала непристойные стихи.
Историческая параллель этим событиям — разграбление Рима наемниками Карла V в 1527 году. Ни в Константинополе, ни в Риме мародеры не щадили ничего и бесчинствовали в течение бесконечных двух недель, до тех пор, пока кто-то не приказал воинам прекратить это кощунство.
Такую цену Константинополь заплатил за установление Латинской империи.
Немало великолепных трофеев хранится сегодня в сокровищнице собора Сан-Марко в Венеции. Хотя Наполеон наложил на них руку, мы по-прежнему можем восхищаться красотой византийского искусства — прежде всего знаменитым Золотым алтарем, известным как Пала д’Оро, который (подчеркнем это) был заказан константинопольским мастерам, а вовсе не похищен. Но многие другие шедевры в те далекие страшные времена «конфисковали» крестоносцы — в частности, прославленную бронзовую квадригу и уже упомянутую скульптурную группу тетрархов из порфира, столь трогательно запечатлевшую политическую иллюзию.
Государство, которое находилось под властью Рима и получило название Латинской империи, родилось из жестокости и, в свою очередь, оказалось недолговечным и иллюзорным. Оно не просуществовало и шести десятков лет. За этот период Константинополь пережил глубочайший упадок. Чтобы укрепить императорскую власть, маркиз Бонифаций Монферратский женился на вдове Исаака II; впрочем, ему пришлось довольствоваться управлением Фессалониками. При поддержке дожа Энрико Дандоло на трон взошел Балдуин IX Фландрский, коронованный латинскими епископами. Что до венецианцев, то им удалось завладеть важными стратегическими точками Средиземноморья, в том числе греческими островами, откуда они вытеснили своих соперников генуэзцев, и таким образом Светлейшая Республика практически обрела монополию на торговлю с востоком.
Ну а папа? Иннокентий III выплеснул все свое разочарование, недовольство и досаду на зверства крестоносцев, на искажение возвышенной идеи освобождения Гроба Господня, которая так постыдно осталась побоку. Единственным утешением было преодоление раскола с восточной церковью, которое, однако, оказалось иллюзорным. Доктринальные и теологические разногласия между двумя ветвями одной религии уже тогда были серьезными, и вплоть до сегодняшнего дня, до XXI века, они порождают немало проблем, попытки решить которые заводят в тупик.
В 1261 году, спустя пятьдесят семь лет после своего возникновения, Латинская империя прекратила существование. Михаил VIII Палеолог, взошедший на престол после латинского императора Балдуина II, обеспечил Византии еще двести лет сравнительного процветания, несмотря на тяжелое наследие эфемерного латинского государства. Воцарение Михаила VIII поддерживали генуэзцы, и таким образом им удалось ослабить коммерческое влияние в Византии Светлейшей Республики, у которой в этом отношении почти не было конкурентов.