Спустя примерно два века после смерти Феодоры в византийских хрониках — и в мировой истории — появляется еще одна неистовая женщина. Зовут ее Ирина, она греческого происхождения и родилась в Афинах около 752 года. Подобно Феодоре, она блещет красотой, и ее биография тоже напоминает авантюрный роман. Однако есть существенное отличие: поступки супруги Юстиниана указывают на твердость ее характера, решительность и упорство, в то время как Ирина была безжалостна и жестока.

Как это часто случается, нам мало известно о ее юности; неоспоримым фактом является то, что в ноябре 768 года, когда будущей византийской императрице исполнилось примерно шестнадцать, ее похитили в Хире, городе на анатолийском берегу Босфора, и посадили на корабль, который вошел в бухту Золотой Рог и причалил прямо напротив императорского дворца. Через считанные дни Ирен стала женой наследника византийского трона — будущего императора Льва IV, который был старше ее лишь на два или три года; в Константинополе отпраздновали пышную свадьбу в присутствии всего двора.

После свадьбы Ирина вышла на террасу дворца: народ хотел видеть ее. Если верить историкам, император Константин V, отец молодого мужа, выглядел довольным.

В 771 году супруги с радостью встретили рождение сына, наследника престола. Мальчика нарекли Константином в честь деда. Оборот «с радостью» приобретает в историческом контексте иронические коннотации, поскольку сын Ирины и Льва IV стал причиной серьезных неурядиц, а в конце концов, как мы увидим, настоящей трагедии.

Прежде чем проследить за бурным течением событий, следует добавить кое-что о Льве IV по прозвищу Хазар.

Он происходил из Исаврийской династии и был сыном Константина V и Ирины (она носила то же имя, что и его будущая жена). Хазары — народ, объединявший несколько полукочевых племен, которые говорили на тюркских языках и занимали обширную территорию к северу от Кавказа между Черным морем и Каспийским. Искусные воины, они сдерживали натиск арабов, защищая от них православный мир — как Византию, так и Россию. Этимология слова «хазары» связана с тюркским глагольным корнем «хаз», имеющим значение «блуждать», «скитаться», «кочевать».

Про хазар рассказывают странную легенду. Глава этого народа, которому тогда еще не дали имени, созвал представителей трех основных монотеистических религий, чтобы те изложили ему свои учения. Выслушав их, он решил обратиться в иудаизм: рассуждения иудеев показались ему убедительнее. Таково историческое предание. Вероятнее всего, политическая причина подобного выбора — сильные доводы иудеев и неуязвимость их доктрины перед исламом и христианством, тем более что хазары были зажаты между этими двумя религиями: на юго-востоке их теснили мусульмане, на западе — христиане. Вдобавок оба вероисповедания породил именно иудаизм.

Итак, хазары обратились в иудеев, хотя по происхождению относились не к семитам, а к тюркским народам, и ничто не связывало их с Палестиной.

Евреи константинопольской диаспоры, о которой шла речь в одной из предшествующих глав, подразделяются на сефардов — выходцев из Испании и с Востока, и ашкеназов, имеющих западное происхождение. Кёстлер полагает, что из этих двух групп только сефарды принадлежат к семитам, ведущим начало из Палестины, — мизерная горстка людей, поскольку почти девяносто процентов евреев являются ашкеназами из разных земель. Напрашивается вывод: подавляющее большинство евреев в мире лишь опосредованно и условно связаны с Палестиной. Нет необходимости объяснять, каковы могли быть последствия, в том числе политические, этой исторической концепции, тем более что наша книга посвящена Византии и, прежде всего, Константинополю. Достаточно сказать, что книга Кёстлера вызвала в Израиле горячую полемику, которая до сих пор не утихла.

Вернемся же к императорской чете. Подобно Феодоре и Юстиниану, Ирина и Лев IV расходились в своих религиозных убеждениях. Ирина почитала иконы, а ее супруг вслед за своим отцом занял место в рядах иконоборцев, хотя отстаивал эту позицию не слишком рьяно. Но если теологические разногласия между Феодорой и Юстинианом не нарушали гармонии их брака, то отношения между Ириной и Львом дали трещину на почве религии после счастливой, пышной свадьбы, и даже рождение сына не сгладило острые углы.

Спор о природе Иисуса и о статусе сакральных изображений — икон — достиг высокого накала, зародившись в лоне религии, которая к тому времени еще не успела выработать четкой доктрины, и в годы, когда — в отличие от эпохи XVIII века — богословским вопросам придавалось огромное значение. Ситуация усугублялась тем, что теоретические аспекты вероучения смыкались с политикой (то же самое мы наблюдаем в современности).

Находясь на стадии формирования, христианство постепенно отходило от монотеистической строгости иудаизма, выдвинув идею Святой Троицы в качестве опоры своей религиозной системы, а также создав обширный пантеон святых, которые, по сути, заменили собой древних божеств — покровителей различных природных явлений, сфер жизни и человеческой деятельности. В годы, о которых мы повествуем, императоры-иконоборцы осуждали почитание сакральных образов с намерением искоренить из христианства все остатки языческого идолопоклонства, ведь именно так трактовалось превозношение икон Богородицы и святых. Оборотной стороной медали было то, что низшее духовенство, средние классы и простой народ, в особенности женщины, находили отдушину в ритуальной стороне веры — например, в молитвах и просьбах о милости, произносимых перед иконами.

Все это приобретало политическую окраску в силу того, что монахи, которых должность обязывала защищать святые образы, оказывали огромное влияние на народ и извлекали выгоду из своей способности чуть ли не гипнотизировать верующих во время богослужений. Хотя Византийская империя зиждилась на христианстве, в теологических спорах императорский двор и монастыри часто оказывались непримиримыми соперниками. Так, например, Константин V, свекор Ирины, приказал разрушить множество монастырей и отправил немало монахов в изгнание или в заточение. Став супругой Льва, Ирина, которая относилась к иконам с глубоким почтением, была вынуждена скрывать свои религиозные взгляды, однако это не вполне удавалось ей, о чем мы расскажем подробнее позже.

По-видимому, в том числе из-за этих внутрисемейных разногласий некоторые высокопоставленные люди империи и военачальники начали давить на Льва IV, чтобы тот допустил сына к власти и позволил ему принимать участие в управлении государством. Лев IV сопротивлялся этому из страха, что мальчик, официально признанный наследником престола, может оказаться втянут в дворцовые заговоры и ему станет угрожать опасность. Давление окружения, однако, пересилило страхи императора, тем более что приближенные Льва IV неоднократно клялись ему в верности. В «Хронографии» Феофана Исповедника (труде, который содержит ценные исторические свидетельства о той эпохе) сказано, что в Страстную пятницу 776 года народ, знать, командующие войсками, сенаторы дали императору торжественную клятву: «Весь народ города, члены сената, военные, а также ремесленники поклялись на кресте, что не признают никаких других императоров, кроме Льва, Константина и их потомков…»

_{Императрица Ирина на золотом византийском солиде. IX век}

Насколько можно было доверять подобной клятве? Так или иначе Лев IV счел ее убедительной и, не теряя времени, на следующий же день, то есть 24 апреля 776 года, возглавил пышную церемонию коронации своего сына Константина, которому только исполнилось пять лет, — грандиозное действо разворачивалось на ипподроме в присутствии патриарха и плотной толпы.

Похоже, народ торжествовал и был полон своего обычного искреннего воодушевления. Иначе смотрели на вещи пятеро братьев Льва IV, для которых с преждевременной коронацией ребенка исчезла всякая надежда занять императорский трон. Прошел месяц, и тайные соглядатаи поставили императора в известность о заговоре, замышляемом его братом Цезарем Никифором. Лев мог бы воспользоваться случаем и убрать с дороги соперника, чтобы оградить сына от опасности. Но он выбрал противоположную тактику (Макиавелли вряд ли одобрил бы ее), то есть сохранил заговорщикам жизнь и обошелся с ними не слишком сурово: приказал постричь в монахи и великодушно отправил в ссылку. Мера вроде бы оказалась действенной, политическая напряженность при дворе ослабла. Но это была лишь видимость, поскольку подобными мерами невозможно погасить желание власти и возмездия.

Разногласия при дворе вспыхнули вновь, на этот раз в форме спора об иконах. Шел 780 год, разгорелась распря, и как раз тогда император обнаружил в покоях своей жены Ирины иконы, которые она тайком принесла туда. Историки рассказывают, что Лев IV нашел под подушкой ее ложа два образа святых. Судя по мерам, какие предпринял государь, поступок Ирины был с его точки зрения гораздо более тяжким преступлением, чем заговор брата, задумавшего завладеть троном. Лев выплеснул свой гнев как во внутрисемейном масштабе, так и прилюдно. Он приказал схватить тех, кто помог Ирине достать иконы, и предать их пыткам; после двенадцати лет брака он решительно отказался делить ложе с Ириной.

Однако в сентябре того же года, когда Лев IV обнаружил иконы в покоях своей супруги, он умер от внезапной болезни, вызванной тем, что он надел на голову корону, хранившуюся в соборе Святой Софии, и многим это не показалось случайным совпадением. Пошли толки об отравлении, обстановка накалилась, жаждущие власти претенденты на престол воспрянули духом. На Ирину пали подозрения в злодеянии — в убийстве мужа, если, конечно, речь шла об убийстве. Императрица встретила обвинения хладнокровно, с завидным самообладанием и занялась подготовкой возведения на трон своего девятилетнего сына Константина, исключая возможность посадить на это место другого кандидата. Кроме того, она сделалась регентшей. Этим политическим ходом, гениальным в своей простоте, Ирина сохранила статус властительницы после смерти супруга. Итак, формально она передала бразды правления ребенку.

Как она проявила себя, став главой империи? Ряд историков утверждают, что в целом она правила довольно толково и держала страну в узде. Согласно французскому ученому Гюставу Шлюмберже (1844–1929), специалисту в области византийской истории, который пишет об Ирине в своей книге «Принцевы острова», императрица «была самым разумным и, возможно, жестким правителем, какого знала Византия».

Разумеется, эта жесткость сочеталась с хитростью, обманом, склонностью к интригам и с изворотливостью, а зачастую даже с безжалостностью. Ирина была одержима страстью властвовать, хотя ей и приходилось сталкиваться с непростыми политическими задачами не только внутри империи, но и на внешних ее рубежах — а именно, сдерживать натиск арабов, угрожавших Константинополю с юго-востока.

Всецело сосредоточенная на управлении государством, она пренебрегала своей личной жизнью и позабыла о себе как о женщине. Историк-византинист Шарль Диль дает такой портрет Ирины: «Она не вступала в любовные связи из страха, что ее любовник возьмет над ней верх».

Императрице, в частности, довелось противостоять Гаруну ар-Рашиду, легендарному арабскому халифу из династии Аббасидов, при котором исламская цивилизация достигла расцвета и двор стал средоточием искусств и наук. Есть один забавный анекдот, характеризующий культурный разрыв между Востоком и Западом. В 799 году Гарун, чье прозвище ар-Рашид означало «Праведный», посылает в дар Карлу Великому часы. Рассматривая подарок, основатель Священной Римской Империи вздрагивает от неожиданных звуков, издаваемых этим странным мудреным предметом, когда часы отбивают время. В уме европейского государя еще не укладывается мысль о том, что загадочный механизм с шестеренками способен измерять течение времени.

Личность Гаруна окружена ореолом романтики. Именно вокруг него складываются сказки «Тысячи и одной ночи», он там один из главных персонажей. Многие поэты и художники помещают его в центр своих произведений. Именно фигура Гаруна вдохновила один из эпизодов «Улисса» Джойса, а также финал романа Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник…». Обращаясь к сказке из «Тысячи и одной ночи», Кальвино воображает, будто по улицам Багдада бродит никем не узнанный халиф. На пути ему попадается группа заговорщиков, сопровождающих таинственную и прекрасную женщину. Они решают, кто приведет заговор в исполнение. Бросают жребий, и роль убийцы выпадает халифу: он должен убить Гаруна ар-Рашида, то есть себя самого.

Самая яркая и страшная часть биографии Ирины еще впереди.

В 781 году Гарун дошел до Босфора и занял анатолийский берег пролива, встав напротив Константинополя — как раз перед Халкидоном и Скутари, где мы побывали в предыдущей главе, посвященной Крымской войне. Константинополь, как кажется, вот-вот падет, тем более что командующий византийским войском взят в плен. Ирина вынуждена пустить в ход всю свою дипломатическую мудрость, чтобы выпутаться из такого положения. Она вступила в непростые переговоры с противником, заплатила большой выкуп и в конце концов справилась с ситуацией.

Во внутренней политике императрица пыталась обуздать иконоборцев.

Среди ее приближенных был евнух Ставракий, верный сподвижник и советник. В 784 году Ирина добилась отречения патриарха Павла и поставила на его место Тарасия, искусного и проницательного политика, преданного государыне почитателя икон. До своего посвящения в сан Тарасий был секретарем при дворе; в мгновение ока его возвели во все степени священства, необходимые для того, чтобы он стал константинопольским патриархом. А спустя три года Ирина созвала в Никее Седьмой собор духовенства — по просьбе папы Адриана. Собор должен был обсудить правомерность почитания священных образов.

Торжественное открытие собора состоялось в сентябре 787 года, на пышной церемонии присутствовали около двухсот пятидесяти епископов. В первых рядах сидели двое папских легатов, прибывших из Рима, — по занятному совпадению обоих звали Петр. Один из них был архипресвитером базилики Святого Петра, второй, бегло говоривший по-гречески, — настоятель монастыря Святого Саввы.

Другие влиятельные персоны на соборе — разумеется, патриарх Тарасий, а также монахи Иоанн и Фома, которые представляли патриархии Антиохии, Александрии и Иерусалима. Почти все присутствующие были иконопочитателями; обсуждение вопроса легитимности сакральных изображений, в сущности, свелось к библейским и богословским догмам, которые могли послужить доводами в пользу почитания икон и помогали выработать жесткую позицию по отношению к иконоборцам. Благодаря своему дипломатическому искусству патриарх Тарасий мудро убедил собравшихся проявить великодушие к религиозным оппонентам — иконоборцам, поскольку он понимал, что вынесение им сурового приговора неминуемо повлечет за собой серьезные последствия. Таковы проблемы, порожденные глубинными основами народной веры, а также теократической структурой Византийской империи.

Выбрав подходящий момент, римские легаты прочли послание папы Адриана, адресованное императору Константину и его регенту — Ирине. Папа сравнивал их с Константином Великим и его матерью Еленой; большего невозможно было желать. Довольный итогами обсуждения, патриарх объявил собор закрытым, подытожив, что отныне иконоборцы считаются вне церковной традиции, а следовательно, вне христианства: иными словами, они еретики.

Непросто складывались отношения Ирины с Карлом Великим, чья звезда восходила на европейском политическом небосклоне. Этот властитель преследовал безумную и грандиозную цель — создать на Западе государство по образцу Римской империи. Карл Великий, сын короля франков Пипина Короткого, мечтал об императорском троне. Осуществлению этой мечты способствовал стратегический союз, который Пипин Короткий заключил с римским папой, пообещав защищать его земли.

Две половины древнеримского доминиона — Восток и Запад — в очередной раз оказались в положении шаткого равновесия, которое открывало путь как к миру, так и к войне. Во избежание конфликта правящие верха начинают прощупывать возможность заключения брака между наследником византийского престола — юным Константином VI и Ротрудой, дочерью Карла Великого и Хильдегарды из Винцгау. Свадьбу решили сыграть в Ахене, также известном под французским названием Экс-ла-Шапель. Переговоры о браке длились годами, византийский двор одобрял эту перспективу, однако Ирина была против. Как всегда осмотрительная, она боялась — не без оснований, — что вследствие этого супружеского союза молодой, неопытный и неискушенный Константин попадет под влияние тестя, обладавшего неиссякаемой энергией (а также недюжинной физической силой и громадным ростом) и метившего в императоры. Государственный суверенитет Византии мог пострадать. В итоге помолвку разорвали, и в ноябре 788 года семнадцатилетний Константин неохотно женился на прелестной, незнатной и не открывавшей ему широких политических перспектив юной армянке, уроженке Пафлагонской фемы, что на Черном море, Марии Амнийской. Этот брак знаменовал собой начало борьбы — подчас скрытой, а временами переходившей в открытое противостояние, — которая растянется на долгие годы. Историки сообщают о несметном числе заговоров, раскрытых или частично осуществленных, за которыми следовала жестокая месть. Как всегда происходит при подобных обстоятельствах, обиды, злопамятство и причины для мести множатся, негодование растет и утихает лишь в случае окончательного исчезновения одного из претендентов на престол. Именно так и произошло.

Когда Константин достиг совершеннолетия, Ирина, до сих пор исполнявшая обязанности регента, должна была передать сыну власть и императорские полномочия. Но ей этого совсем не хотелось. Она решила остаться на троне и исполнять роль государыни так, как она делала это на протяжении шестнадцати лет. Но Константин повзрослел, осознал свое политическое могущество и права, ощутил в себе силы управлять страной; он попытался завладеть троном — не формально, а фактически, ведь эта прерогатива принадлежит ему от рождения. Поняв, что мать противится передаче ему полномочий, он прибегает к крайней мере, которая была в ходу в Римской империи: Константин просит армию признать легитимность его власти и хочет, чтобы на трон его вознесли на своих щитах преданные солдаты, и войско провозглашает его единственным законным императором, особенно сильную поддержку Константину оказывают армянские полки, и причиной тому — вопрос об иконах, который казался было разрешенным, но снова встал со всей остротой. Армяне принадлежали к числу иконоборцев, как и Константин, в то время как константинопольские войска были, подобно Ирине, почитателями икон.

Благодаря поддержке армии Константин одержал верх над своей матерью — ей пришлось удалиться из дворца. Миновал год с небольшим, и произошло невероятное событие, которое можно объяснить разве что с помощью глубокого психоанализа, если таковой можно применить к явлениям столь далекого прошлого. Уступив мольбам матери, Константин распахивает перед ней ворота дворца, возвращает ей почти все титулы и полномочия и допускает ее к управлению страной. Кроме того, приходит конец изгнанию евнуха Ставракия, бывшего первого министра империи, человека, который не уставал чинить препятствия на пути Константина к трону. Собственными руками сын Ирины устраивает ловушку, в которую ему суждено попасть.

Ирина мягко стелет, но жестко спать. У нее по-прежнему железный характер; более того, ей не терпится отомстить сыну за нанесенное оскорбление и отстранение от власти, ведь ей кажется, что она прекрасно понимает, какими соображениями руководствовался Константин, вернув ее во дворец: он нуждается в ней, и с его стороны это не жест милосердия, но проявление слабости. Авторитет молодого императора страдает от допущенной им череды политических ошибок и неудачных военных кампаний, а Ирина тем временем терпеливо ждет. То и дело она намеренно толкает сына на поступки, чреватые пагубными последствиями для него и для страны, — например, склоняет его отстранить от должности Алексея Моселея, командующего армянским легионом, которого высоко ценили и уважали солдаты. Моселей был обвинен в заговоре, отправлен в ссылку и ослеплен — обычная кара в те времена, сегодня поражающая своей жестокостью. Преданные ему войска взбунтовались; Константин совершил двойной промах. Он не только устранил любимого армией военачальника, но и нанес оскорбление войскам, которые помогли ему стать полновластным государем. Трудно вообразить оплошность более нелепую. Ирине уже не требовались интриги и козни, чтобы погубить репутацию сына и настроить подданных против него.

Следующий шаг молодого императора привел к еще более тяжким последствиям, хотя и не был сопряжен с таким кровопролитием. В 795 году Константин отверг свою жену Марию, родившую ему двух дочерей. Мария — создание кроткое и незлобивое, обвинять ее в заговоре против мужа — безумие. Многим известна подлинная причина поведения императора: он хочет жениться на Теодоте, с которой сошелся некоторое время назад. Как и в случае с Алексеем Моселеем, Ирина вероломно подговаривает сына двигаться в избранном направлении.

Итак, Мария заточена в монастырь. Новый брак императора вызывает громкий скандал; монахи объявили его двоеженцем и распутником и резко осудили патриарха Тарасия, который, будучи прозорливым политиком, смотрел сквозь пальцы на новый брак Константина. Теперь против государя ополчились все: значительная часть войска, многие придворные, большинство монахов. Авторитетный теолог Феодор Студит, перефразируя Экклезиаста, прогремел: «Горе городу, которым правит дитя!»

Именно такого случая терпеливо ждала Ирина. Воспользовавшись тем, что сын находится в крайне уязвимом положении, она распоряжается схватить его и взять под стражу. Константин пытается бежать, но заговорщики — сообщники Ирины настигают Константина и доставляют его пленным в Константинополь.

15 августа 797 года в Багряном зале императорского дворца, где Константин появился на свет, палач ослепляет его, а затем Ирина заточает сына в отдельных покоях, которые становятся его тюрьмой. Единственное проявление снисходительности — разрешение Теодоте жить с супругом.

Монах и летописец Феофан Исповедник, хотя и не был враждебно настроен к Ирине, в своей «Хронографии» подчеркивает тяжесть ее преступления и серьезность последствий, которые оно повлекло за собой: «Солнце померкло на семнадцать дней, не посылая земле света, и корабли блуждали, потерянные, по морю; и была молва, что солнце утаило от людей свои лучи из-за ослепления императора. На трон взошла Ирина, его мать».

Ирина добилась цели и отныне правила единолично; сбылась мечта всей ее жизни, ради исполнения которой она поступилась всяким милосердием и благочестием. В понедельник, вслед за Пасхой 799 года, Ирина торжественно въехала во дворец на золотой колеснице, запряженной четверкой белых лошадей. По обычаю римских консулов и пап, она бросала с колесницы монеты ликующей толпе. В тронном зале новая властительница с удовлетворением обвела взглядом толпу собравшихся: замершие в поклоне спины придворных, опустившихся к ее ногам, военачальников, сжимающих рукояти мечей, — они во всеуслышание обещают ей верность; монахи в монастырях совершали богослужения, окутанные дымом ладана и умиротворением. За почти пять веков существования Византийской империи Ирина первой воспарила на такие высоты. Она заняла трон не по праву супруги императора, но силой, хитроумием, изворотливостью, коварством. Она стала не просто регентом, но басилевсом — в мужском роде, — и считает титул заслуженным; с точки зрения сугубо политической, если пренебречь человечностью и моралью, Ирина права.

В 802 году, за год до ее смерти, император Карл Великий, задумавший таким образом объединить Восток и Запад, предлагает ей руку. Ирина размышляет над этой перспективой во время своего пребывания в Элевферийском дворце — и как раз там ее настигают заговорщики и свергают с трона. Впервые в жизни интуиция подвела ее, и Ирина не смогла дать им отпор, у нее не хватило на это энергии. Власть захватил Никифор I, и низвергнутая императрица с демонстративным смирением склонила перед ним голову. Ирину сослали сперва на Принцевы острова в монастырь, когда-то ею же основанный, а затем на Лесбос. Ее держали под стражей и запрещали видеться с кем бы то ни было, опасаясь, что даже в таких обстоятельствах она сплетет новую интригу — настолько велик был ее талант строить козни. Ирина умерла в августе 803 года, оторванная от мира, в возрасте чуть старше пятидесяти лет.

Османы осквернят ее могилу, а православная церковь будет почитать ее за то, что Ирина положила конец — пусть даже временно — течению иконоборчества. В базилике Святой Софии находится саркофаг, в котором, как утверждают, покоятся ее останки.

На этом можно было бы завершить главу, если бы история Ирины не наводила на размышления о другой истории — отдаленной от нее во времени, но похожей по духу и внутреннему наполнению. История эта берет начало в верхней галерее собора Святой Софии: здесь наш взгляд приковывает одна из мозаик. Она напоминает семейный портрет, на котором представлены муж и жена. А между ними — величественной образ Христа Вседержителя со священным текстом в руках. В правой части мозаики царствует героиня нашего рассказа — еще одна яркая фигура византийской истории. Ее имя — Зоя, она родилась принцессой и носит титул Порфирородная, или Багрянородная, потому что появилась на свет в Порфирном зале константинопольского дворца. Зоя была дочерью императора Константина VIII, правившего вместе со своим деятельным и решительным братом Василием II, и именно этот последний, а не ее отец, нашел ей в Европе жениха. На эту роль он приглядел молодого императора и короля Германии Оттона III. Однако, когда Зоя сходит с корабля в Бари, готовая к свадебному обряду, до нее доходит весть, что ее суженый умер — предположительно от оспы — в Чивита-Кастеллана. Так что ей приходится возвратиться в Константинополь, даже не успев надеть платье невесты.

Мчатся годы, юность Зои проходит в гинекее императорского дворца — об этих пустых, бесплодных годах, прожитых будто бы напрасно, известно много благодаря «Хронографии» ученого монаха, византийского историка Михаила Пселла (1018–1070). Его рассказ принадлежит к числу самых увлекательных и захватывающих повествований всей древней историографии, в нем много ярких деталей и все говорится по существу; порой он напоминает сплетню, однако никогда не опускается до нее. Несравненная Зоя уделяет много времени заботе о себе, заказывает благовония, масла и прочие косметические средства из Египта и Индии, а некоторые готовит сама — в залах дворца постоянно кипят снадобья в котелках, от которых поднимается ароматный пар. Если верить Михаилу Пселлу, даже в зрелом возрасте Зоя выглядела молодой: «Те, кто не знал ее истинного возраста, думали, будто перед ними юная девушка».

Когда Константин почувствовал, что его жизнь близится к закату, он заставил префекта Константинополя Романа Аргира, которому в то пору минуло шестьдесят, развестись с женой (ее заточили в монастыре) и жениться на маявшейся от тоски Зое, по-прежнему прекрасной, хотя уже пятидесятилетней. Это был крайне несчастный брак, от которого не родилось детей, что неудивительно, учитывая почтенный возраст супругов; браку положило конец убийство незадачливого Романа. Сперва его травили медленным ядом, а затем утопили в бассейне. Пока Зоя тешилась со своими многочисленными любовниками, Роман делал вид, будто смотрит на это сквозь пальцы; но в какой-то момент Зоя потеряла голову от Михаила, статного и красивого молодого человека, брата влиятельного евнуха Иоанна — коварного и изворотливого придворного советника. Тогда императрица стала вынашивать замысел убить мужа, чтобы возвести на престол своего фаворита. Роман погиб 11 апреля 1034 года, утром Великого четверга, а уже в ночь с четверга на пятницу Зоя облачила Михаила в императорские одежды, посадила его на трон подле себя и приказала всем подданным признать этого человека их новым господином, государем Михаилом IV. Женщины грациозно кланялись, мужчины почтительно склоняли головы: дело, казалось, сделано.

У этой скользкой истории с плотским влечением и убийством не могло быть счастливого конца — его и правда не было.

Михаил позволил своим амбициям возобладать над благодарностью женщине, которая посадила его на императорский трон. Похоже, он последовал корыстным советам своего расчетливого и беспринципного брата Иоанна: не доверяй ей, ты ведь знаешь ее как облупленную. В итоге Зою заточили в монастыре под неусыпным наблюдением бдительных стражей, в полном одиночестве, оторванную от мира. Михаил Пселл зрит в корень и, хотя осуждает императора за неблагодарность и предательство, замечает: «Я не могу упрекать его за то, что он боялся, как бы Зоя не обошлась с ним так же, как со своим первым мужем».

Ход событий не дает Михаилу передышки; императорская корона оказалась для него невыносимым бременем, ведь он не был создан для такой тяжкой ноши, нести которую значило заботиться не только о собственной безопасности, но и о целостности государства. У Михаила IV, красивого, вдохновенного и пылкого, было непростительное уязвимое место: он страдал от частых припадков эпилепсии, во время которых бился в судорогах на земле; это сослужило ему недобрую службу. Вскоре властителю пришлось облачиться в темную монашескую рясу и скоротать остаток дней в монастыре, где он и умер в возрасте чуть старше тридцати лет. Впрочем, такая судьба позволила Михаилу избежать более горькой участи, грозившей ему, доведись его жене снова взяться за свое.

Затем последовал беспокойный период, который увенчался кровавым народным мятежом. По окончании этого бунта, к удивлению Зои и всей Византии, при дворе вспомнили, что у императрицы есть младшая сестра Феодора (еще один персонаж с таким именем, но это не должно внести путаницу в наш рассказ), которая уже давно томилась в монастыре, вдали от мира. Восстание, вспыхнувшее в 1042 году, выводит на историческую сцену эту заживо похороненную женщину. Феодору почти силой выгоняют из кельи и вталкивают в собор Святой Софии, где в ослепительном сиянии лампад ее ждет патриарх в пышном облачении, — и вот в одночасье он коронует избранницу. Зоя вынуждена делить власть с ненавистной сестрой, с которой у нее нет ничего общего: у них разная судьба, пристрастия, вкусы, характер, отношение к мужчинам.

Нетрудно угадать, что этой женской диархии не суждено было долго продлиться — она оказалась обречена. Вероятно, Михаил Пселл не погрешил против истины, утверждая, что Зоя «скорее предпочла бы делить престол с конюхом, чем терпеть бок о бок с собой Феодору».

Некоторые историки полагают, что, несмотря на взаимную ненависть, двум императрицам удалось ввести ряд толковых законов. А Пселл, напротив, пишет, что диархия стала полным политическим провалом. Так или иначе нетерпимая Зоя снова нашла выход из положения. Она решила в третий раз выйти замуж, чтобы ее супруг получил часть власти, причитавшуюся прежде ненавистной Феодоре. Зоя перебирает в уме имена кандидатов, в том числе некоторых давних любовников, и останавливает выбор на одном из тех, с кем у нее в прошлом была связь, — на Константине Мономахе, крепком шестидесятилетием человеке. Подходящая пара для женщины, которой миновало шестьдесят четыре.

Свадьба состоялась 11 июня 1042 года — спустя считанные недели после восстания, которое привело к воцарению Феодоры, и последовавшей за ним дворцовой неразберихи. Патриарх Алексей I отказывается связывать семейными узами Зою и Мономаха, ведь для них обоих это третий по счету брак, что строго запрещено церковью. Но эта помеха быстро устранена, вместо патриарха благословение дает пресвитер собора Святой Софии. Свадьба состоялась, и в конце концов патриарх, удовлетворенный тем, что выдержал свою линию и не прогнулся, спешит обнять супругов. Так повествует Михаил Пселл с присущей ему долей лукавства. Он пишет: «Под давлением обстоятельств он пошел на уступки или по воле Божьей? Соблюдал ли он завет или угождал власть имущим? Неведомо мне это». В «Хронографии» Пселла есть и другие отрывки, пронизанные такой же скрытой иронией, которая сродни иронии Вольтера.

На древней медали Константин IX Мономах восседает на троне между двух сестер-соправительниц, — Зоей и Феодорой. Он поистине прекрасен, не отвести взгляда, цветущий, подтянутый, крепкие руки налиты силой, хотя и кажутся изящными. Константин способен на прогрессивные нововведения при поддержке мудрых советников, которые окружают его, — среди них наш знакомый Михаил Пселл; с их подачи император основывает в Константинополе университет и создает там факультет права, чтобы воспитывать кадры для аппарата управления страной. Стоит также отметить, что Мономах был великим соблазнителем. Триада, которой принадлежал престол, на самом деле была квартетом. Константин привел во дворец свою любовницу по имени Склирена и настоял на ее присутствии на пирах и торжественных церемониях. Страстность Зои, видимо, угасла, она смирилась с таким положением дел и, в частности, не стала возражать против того, что спальня Склирены находилась рядом с покоями ее супруга. Михаил Пселл, как всегда, проницателен: «Зоя достигла возраста, когда притупляется чувствительность к страданиям, вызванным подобными обстоятельствами».

Потомки способны вслед за историками разглядеть в этих событиях приметы разложения и упадка. Упадок был налицо, но это лишь часть исторической правды, поскольку богатейшие ресурсы византийской культуры, разумеется, не истощились вследствие неспособности сладострастной Зои играть роль императрицы. Судьба стоявшего у власти квартета имела печальный конец. Склирена умерла, и Константин был убит горем. Зоя ударилась в благочестие, ее дни протекали в молитвах перед иконами и изготовлении косметических снадобий, а также в заботе о своей внешности — это пристрастие сопровождало ее всю жизнь и отвлекало от реальности. Константин, съеденный старостью, мог взобраться на свою любимую лошадь лишь с помощью двух или трех конюхов, которые удерживали его в седле. Зоя умерла в 1050 году в возрасте семидесяти двух лет, а в 1055-м скончался Константин Мономах — он ушел из жизни в монастыре, куда был отправлен. Смерть забрала и Феодору, оборвав ее царствование, когда императрице было чуть больше семидесяти. На тот период выпали драматические события в истории христианства. В 1054 году папа Лев IX предал анафеме православного патриарха Михаила Керулария I, который ответил папе тем же. Вечные теологические споры, но прежде всего — борьба за власть. Керуларий вместе с восточной частью христианского мира не соглашался с тем, чтобы Рим главенствовал над четырьмя восточными патриархатами в Константинополе, Александрии, Антиохии и Иерусалиме. Согласно священным Писаниям, папа римский вправе претендовать, самое большее, на духовное руководство. Папа же, со своей стороны, трактовал Писания иначе. Он объявил себя единственным хранителем ключей и утверждал, что является духовным главой всего христианского сообщества и вершит над ним правосудие.

Эти прения до сих пор не завершились.

Столь длинное отступление, в котором поместилась сжатая биография Зои, я позволил себе потому, что мозаика с изображением этой императрицы и ее супруга находится в базилике Святой Софии, как и саркофаг с прахом Ирины. Разумеется, не все византийские государи были столь неоднозначными фигурами, и не все совершали сомнительные поступки. Понятно, что среди императоров попадались как посредственности, так и великие личности; если бы дело обстояло иначе, страна не продержалась бы на мировой политической арене целых десять веков.

Кстати, вот один любопытный факт. Мозаика с изображением Зои жила жизнью этой неугомонной владычицы: ее переделывали всякий раз, когда Зоя меняла мужей. Сперва на стене базилики красовался ее первый спутник Роман III, а завершились метаморфозы портретом Константина — именно он предстает сегодня перед посетителями Святой Софии рядом с невозмутимой Порфирородной.