– Тебе что-нибудь принести, мой принц?

Сидя, как обычно, у окна, Белиза наблюдала за мальчиком. С тех пор как она вернула его от повстанцев, он вел себя странно: то и дело вздрагивал, не мог усидеть на месте больше минуты. Он беспокойно бродил по своим комнатам, брал в руки вещи, глядел на них, ставил на место. Пересмотрел он и все банки с насекомыми. Две он уронил на каменный пол, и они разбились. Оба раза Белиза подбирала осколки и мела пол, глядя, как скачут по углам комнаты освобожденные кузнечики. Она задумалась, не навредили ли ему повстанцы. Может быть, накормили его чем-то, из-за чего внутри у него начался какой-то непорядок. Правда, с виду Малаким остался таким же, как до похищения, но каждый убийца знает, что не все раны видны.

Мальчик не ответил, и тогда она пошла на кухню и начала готовить ему «нектар»: согрела на малом огне молоко, потом медленно добавила туда воду, сахар и мед и перемешала все в жидкую кашицу. Повара и поварята наблюдали за ней издали. Белизе стало смешно. Если бы ее поймали на дворцовой кухне в Стратуме, то вышвырнули бы из дворца вон, даже не задумываясь. Но здесь, в другом дворце и в другом теле, ее уважали. Даже боялись.

Она принесла нектар в комнату, не без труда усадила мальчика рядом с собой на кровать и ложкой стала отправлять напиток в его покорно открывающийся рот. Наконец он немного успокоился и прижался к ней, положив свою большую круглую голову ей на руку.

– Вот так. Теперь лучше, правда? Ты, наверное, не выспался, да? Хочешь вздремнуть? Сейчас, правда, середина дня, но, думаю, никто не будет против.

Он так сильно ткнулся носом ей в руку, что Белизе даже стало больно, и ей пришлось приложить все силы, чтобы не поморщиться. «Во многих отношениях, – сказала она себе, – он совсем обычный ребенок. Он не виноват в том, что он такой, какой есть».

– Ладно, вздремни пока так, если хочешь, – сказала она, стараясь не выдать своего отвращения. – А когда отдохнешь, мы пойдем и погуляем по парку, если захочешь. Зайдем на кухню, возьмем там пару чистых банок и, может быть, поймаем тебе что-нибудь новенькое.

Он, сопя носом, тыкался мордочкой в ее руку. Белиза почувствовала сприкосновение сначала чего-то мокрого, а потом зубов. Она поняла, что он открыл рот, и еле одолела желание оттолкнуть его.

– Эй, что ты делаешь?

– Нюхаю. Твои кости.

Белиза отстранилась так резко, что мальчишка едва не растянулся на кровати. Она встала, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

– Что?

Шесть красных глаз бесстрастно уставились на нее. Таилось ли в их взгляде что-то, чего она не замечала раньше? Не враждебность, просто нужда. Ей подумалось, что когда она в детстве голодала на улицах Стратума, то, наверное, смотрела вот так же на сытых детей, у которых были родители.

– Твои кости. Под кожей. Они пахнут. Я чувствую. – Он вздохнул так, словно эти короткие предложения забрали у него все силы. – Я есть хочу.

– Ну уж нет. – Она скрестила на груди руки. – Ты не можешь забрать мои кости, мой принц, потому что они еще нужны мне самой.

Он отвернулся, поднял руку и поскреб себе шею. Звук получился таким громким, как будто вместо кожи у него была наждачная бумага.

– Я скоро изменюсь, – прошептал он.

* * *

– Наконец-то пришло время обеда, мой сладкий.

Они вышли из замка и остановились на дороге, ведущей отсюда на север, к Дикому лесу. Специально для них здесь соорудили большой деревянный помост; доски еще не успели потемнеть и сочились смолой. На помосте сидела на корточках Икарайн. Перед ней лежала огромная груда костей, серебристых в лучах полуденного солнца. Среди них Каэто узнал медвежий череп – огромные пустые глазницы смотрели в никуда. Белиза, как он заметил, стояла в стороне, настороженно поглядывая на него; принц тоже сидел на помосте, словно карапуз, который набегался и устал. Там находился и Феллдир. Он стоял, опустив голову и прижав к спине укороченное крыло. Каэто не видел его с тех пор, как похитили Малакима. Титан окреп, но в его спокойствии чувствовалось уверенное ожидание еще больших мучений. Чуть в стороне от всех стояла Сени, нарядная, с чисто вымытыми волосами – не то что при их последней встрече с Каэто. На щеках королевы-предательницы синели тонкие красочные полоски – традиционный знак принадлежности к королевской семье. «Награда за предательство», – кисло подумал посланник.

Страж-отаним, который привел Каэто, окликнул Икарайн, и она вскинула голову, как ястреб, завидевший добычу.

– Вот и ты. – Она встала. – Время почти пришло, посланник, и я не хотела, чтобы ты его пропустил.

Он кашлянул.

– Вы оказываете мне честь, ваше величество.

– Но для начала, легкокостный, я хочу сделать тебе подарок. – Она кивнула воину-отаниму с большим мешком в руках.

Тот шагнул вперед. Его лицо скрывало опущенное забрало.

– С тех пор как у меня забрали Малакима, мне было о чем поразмыслить, посланник. Кто-то из тех людей, кому я оставила жизнь и кого держала рядом с собой в замке, вступил в заговор против нас. За него расплатилась принцесса Бронвика, но для меня это стало поводом подумать о том, кого допускать и кого не допускать к своему двору. Очевидно, я была слишком снисходительна.

– Ваше величество…

Она повысила голос, легко перекрикивая его:

– Сени, моя самая преданная служанка, подсказала мне выход: очистить мой двор от всех, кроме отанимов. Я решила внять ее совету, но за одним исключением: ты пока остаешься в живых, посланник. Ты, но не твои друзья.

Каэто уставился на мешок. Нижняя его часть потемнела, верх пошел пятнами, а когда подул северный ветер, посланник почуял знакомый душок. «Главное, что Белиза в безопасности, – сказал он себе. – И Феллдир пока что тоже. Остальные не так важны».

Икарайн кивнула, и воин перевернул мешок. Из него выкатились шесть отрубленных голов, их лица и обрубки шей покрывала запекшаяся кровь. Каэто невольно отпрянул, но тут же велел себе остановиться. Уголки его рта опустились. Он не сразу понял, кто перед ним, пока не увидел одну голову – гладкую, как шар, когда-то сливочно-белую, а теперь синюшную. Голов было тринадцать. Новые герольды императрицы.

– Я… Это прискорбно. Императрица гордилась новыми герольдами. Но она всегда может заказать себе еще.

– Хватит об этом, – бросила Икарайн со скукой. – Мой мальчик проголодался. Он поест и станет сыном цепей. Малаким!

Она шагнула к сыну, склонилась над ним и провела мощным пальцем по его пушистой голове.

– Это кости титана-медведя, одного из тех, которые держали нас в заточении много веков. Это он низверг нас в Подземелье и запер там своей грязной лесной магией. Теперь он лежит поверженный перед нами. Так пал могущественный. Ты готов отведать его костей, мой сладкий?

Малаким коротко кивнул. Каэто заметил, что он дрожит всем телом.

– Тогда начинай. – Икарайн подняла с земли и передала сыну маленькую кость – маленькую для титана, конечно. По человеческим меркам она была величиной с целую голову.

Принц взял кость и долго вертел ее в руках, его красные глаза постепенно разгорались ярким огнем. Наконец его рот распахнулся так широко, что Каэто увидел ряды зубов, которые один за другим покрывали все нёбо и уходили в горло. Малаким поднес к зубам кость.

– Ну вот, – сказала Икарайн. Судя по ее голосу, она была очень довольна. – А теперь съешь все, как хороший мальчик.

И он съел все косточки до последней.

Медленно, методично он вгрызался в кость за костью, истирая их в порошок крошечными ровными зубками, хотя кости, по мнению Каэто, по твердости не уступали железу. Покончив с первой косточкой, он облизнулся, когда по его подбородку потекли струйки слюны, и взялся за следующий кусок Друиданнона. Вторая кость оказалась больше прежней, и Каэто решил, что она вряд ли поместится у принца во рту, но, к ужасу посланника, мальчик открыл рот еще шире, а потом его нижняя челюсть отвисла, как у змеи, когда та глотает добычу крупнее себя самой. Кость вошла внутрь, захрустела, и Малаким тут же принялся за следующую.

Каэто огляделся. Сени следила за ребенком с отвращением – так она смотрела бы на уличную собаку, поедающую собственную блевотину. Феллдир глядел печально, как будто наблюдал за концом чего-то. На лице Белизы не было осуждения, только внимание; она словно впитывала происходящее, следя за каждым участником драмы, и как будто переваривала увиденное. Позже, если посланник спросит ее, она перескажет ему все, что произошло, не пропустив ни одной подробности, даже самой неприятной, снабдив их своими замечаниями и выводами. Его школа.

Когда Каэто снова перевел взгляд на Малакима, ему пришлось напрячь всю волю, чтобы не показать своего испуга. Хруст и перемалывание продолжались, но теперь форму изменил не только рот принца – вся его голова раздулась, шесть красных глаз оказались на новых местах, а шея стала длиннее и шире. Его бледная кожа блестела на солнце. «Это не пот у мальчишки, – подумал Каэто, – что-то другое сочится из его пор».

Что происходит? Впервые за всю свою карьеру посланника он пожалел, что рядом нет Гинид Тайли. Она, по крайней мере, могла бы иметь представление о том, к чему все это приведет.

– Вот так, – проворковала Икарайн. – Так, мой хороший. Кушай дальше. Здесь еще много вкусного.

И Малаким быстрее заработал челюстями. Кости исчезали в его разинутой пасти со страшной скоростью. Тем временем нижняя часть его тела тоже начала меняться. На глазах у всех раздулся живот, руки и ноги медленно вытянулись и стали свисать с помоста. Пальцы тоже удлинились, кисти рук стали похожи на двух громадных пауков; одежда на нем разошлась по швам. Каэто отвел взгляд, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, но увидел отрубленные головы Тертина и его товарищей-герольдов, и ему стало еще хуже. Он поморщился.

– В чем дело, посланник? – окликнула его Икарайн. – Ты что, никогда не видел, как кормят ребенка? Ха!

Уже не стараясь казаться бесстрастным, Каэто отвернулся и стал смотреть на лица отанимов. Почти все глядели с любопытством, но если одни не могли оторвать от чудовищного ребенка зачарованных глаз, то были и другие, в чьих взглядах читалось отвращение. Он вспомнил рассказ Феллдира о том, что отанимы сначала считали ребенка Икарайн нелепым маленьким уродцем, о котором и говорить-то незачем. Интересно, что они думают сейчас.

Взглянув на Малакима, Каэто увидел, что почти все кости исчезли. Остался только череп Друиданнона – его, похоже, приберегли напоследок, как десерт. Малаким взял его в руки, повертел, ощупывая тонкими паучьими пальцами каждую трещинку.

– Вот и все. Это твой последний кусочек на сегодня, мой хороший.

Малаким открыл рот, его челюсти распахнулись, как книга, которой сломали корешок, и череп Друиданнона исчез в огромном провале. Хруст, жевание и слюнотечение повторились в уже привычной последовательности, а потом мальчик остановился, часто дыша и тяжело водя плечами.

«Какой конец для Друиданнона, – подумал Каэто, подавляя дрожь. – Стать едой этого чудища».

Тем временем мальчик уже перестал быть мальчиком. Теперь он был ростом со взрослого мужчину, а то и выше. Череп вытянулся вперед, словно птичий, глаза оказались по бокам, тело удлинилось, руки и ноги тоже, кожа стала золотистой. Прядки светло-русых волос исчезли.

– Вот, – сказала Икарайн. – Первая стадия преображения.

Она оглядела своих последователей желтыми глазами, сияющими, как новенькие монеты.

– А ведь среди вас есть те, кто сомневался во мне. И в моем сыне. Не думайте, что я забыла.

Поднялся ветер, неся с юга прохладу, припахивающую речной водой. Малаким поежился.

– Пакринаш, слетай и принеси принцу плащ, – велела Икарайн. – Он вырос из своей старой одежды.

Вперед шагнула одна из воительниц постарше, с седой косой до пояса. Она неуверенно покосилась на титанов рядом с ней. Каэто подумал, что Пакринаш, наверное, и есть одна из тех, кто сомневался в ребенке Икарайн.

Но приказ есть приказ. Пакринаш расправила крылья и взмыла в воздух, повернув к замку. Малаким проводил ее взглядом, а потом вытянул длинную костлявую руку и развел пальцы. Раздался крик. Пакринаш недвижно застыла в воздухе.

– Десерт, мой сладкий? – рассмеялась Икарайн. – А почему бы и нет? Ты ведь, должно быть, очень голоден.

Раздался такой треск, словно у кого-то выскочили из суставов сразу все кости. Пакринаш снова вскрикнула: невидимая сила смяла ей крылья, а потом потянула отанимку на землю, навстречу Малакиму и его разинутому рту.

Каэто закрыл глаза и стал ждать, когда стихнут крики. «Одно дело, – подумал он, – наблюдать, как монстр гложет кости мертвых, и совсем другое – видеть, как он пожирает живых».