Одно из самых известных пророчеств верховного друина Мерридена касалось «зеленой дамы». В наше время его по большей части считают фантастической и даже романтической чепухой, а по-моему, в нем есть нечто любопытное. Пророчество гласит, что однажды на свет появится женщина, которая прожила много жизней, была воином, женой и матерью, другом и врагом королев, и узы брака свяжут ее с самим Диким лесом.

– Пойми, Киллианос, ты должен узнать кое-что раньше, чем сделаешь выбор.

Киллиан в сопровождении галки шел всю ночь. До самого рассвета Орешек то летела впереди, то отдыхала у него на плече. На лету птица часто открывала неведомые для Киллиана Тропы, и они двигались по пути, о котором он даже не подозревал. Места, которыми они проходили, были для него совсем новы. Лес часто казался более древним, чем молодой друин полагал ранее, и опасным. Раз или два Киллиан брел по пояс в снегу. «Наверное, мы близко к самой чаще», – подумал он.

– Еще бы, – сказал он ехидно. – Как я погляжу, я многого тут не знаю.

Последняя Тропа вывела их к руинам, которые Киллиан тоже не узнал. Две древние каменные стены образовывали угол. Стена пониже тянулась к востоку, но уже примерно через десять шагов рассыпалась грудой щебня. Руины со всех сторон были окружены лесом, так что камень почти везде зарос плющом, а корни высокого дуба, который накрывал своей кроной чуть ли не весь этот уголок леса, пронизали всю землю вокруг.

Орешек села на осыпавшуюся стену и важно заходила туда и сюда, оглядываясь по сторонам.

– Подходящее место, – объявила она.

– Для чего?

– Для рассказа, – ответила она тоном, который показался Киллиану излишне зловещим.

Он вздохнул и сел у стены так, чтобы руины были справа. Лес вокруг звенел утренними птичьими голосами. Птицы перекликались, приветствуя друг друга. Обостренные чувства Киллиана взбурлили, и ему захотелось глубже проникнуть в жизнь этого уголка леса. Но он заставил себя сосредоточиться на галке.

– Тебе удобно? – поинтересовалась та.

– Да, – подтвердил он и нетерпеливо поерзал. – Что бы ты ни желала мне сообщить, может, уже начнешь? Я хочу поскорее вернуться к Левен. Одинокому путнику небезопасно в Диком лесу, как ты наверняка знаешь.

Птица скакнула ему на колени. С такого близкого расстояния он мог увидеть оттенки ее окраса: черные, словно сажа, крылья и сероватый капюшон.

– Почему я не чувствую тебя? – вырвался у него вопрос, который мучил его еще в Досрайхе. – Обычно я… ощущаю присутствие живых существ. Они возникают в моем сознании как теплое пятно. А ты как будто прячешься.

– Киллианос, – сказала она, – ты не можешь почувствовать меня по той же причине, по какой желудь не чувствует древесину породившего его дуба.

Он открыл рот, чтобы спросить, о чем это она, но галка подпрыгнула и сильно клюнула его в левый глаз. Киллиан вскрикнул и вскочил, схватившись обеими руками за лицо. Захлопали крылья – Орешек взлетела.

– Твою!.. Ой. Зачем ты это сделала? Мой глаз!

Киллиан наклонился. По его щекам текли слезы – точнее, он надеялся, что это слезы, не кровь.

– Открой глаза, Киллианос, – раздался голос галки откуда-то из-за его левого плеча. – Открой глаза и увидь, дитя.

– Я бы и рад, – повысил голос Киллиан. – Но кое-кто только что лишил меня зрения.

Все же он постепенно отнял руки от глаз и поморгал. Боль быстро прошла, осталось лишь слабое покалывание. Киллиан приоткрыл глаза, опасаясь новой атаки, – свет показался ему слишком ярким. Вдруг он понял, что вокруг все изменилось.

– Где мы?

– Чтобы принять Зеленого человека, сделать выбор с открытым сердцем, ты должен узнать кое-что о себе. Сейчас мы вернемся к твоему началу и увидим то, что было скрыто от тебя на долгое время.

Они оказались на окраине деревушки. Крытые соломой одноэтажные домишки осели так, словно стоять прямо им не хватало сил. День стоял жаркий, летний; у колодца посреди деревни собралась кучка местных жителей. Они переговаривались, смеялись, сплетничали.

– Это же… – Киллиан не знал, где находится, но понял, что это за место.

– Что ты помнишь, Киллианос, о своей жизни вне Досрайха?

– Почти ничего, – сказал он. – Смутно помню мать. Она была доброй, но в основном я помню, как она заболела и перестала носить меня на руках. Это то место, где я вырос?

Орешек уселась ему на плечо:

– Позади тебя, на самом краю деревни, находится дом твоей матери. Мы пойдем туда.

Киллиан обернулся, и его даже затошнило от чувства нереальности происходящего. Он вспомнил это место и, узнавая его, испытал целый шквал забытых ощущений: он был мал и близок к земле, а взрослые возвышались над ним; он пил колодезную воду из гладкой глиняной чашки, такую холодную, что в ней плавали кусочки льда; он гонялся за соседскими котятами, а потом один из них свернулся теплым калачиком у него на коленях и уснул. В горле у Киллиана пересохло, и на глаза навернулись слезы. Он кашлянул, пытаясь вернуть себя в настоящее.

– Как ты это делаешь?

Перед ними виднелась извилистая тропинка, окаймленная дроком и остролистом. Он вспомнил и ее: в детстве ему нравились нарядные ягоды остролиста – красные зимой и желтые летом.

– Кажется, я уже видел такую магию.

– Чик, – проговорила Орешек. – Сомневаюсь.

– Нет, видел. Сестра Левен, Инис, использовала магию краеходов, чтобы вернуть воспоминания Левен. Она приготовила пасту из костей грифона, а Левен заснула и, насколько я могу судить, во сне вернулась в свою память.

– Что ж, – сказала Орешек. – Можно, конечно, и так. Но это грубоватый способ. Как аватар Друиданнона, я владею более совершенной магией. Я открыла тебе глаза, чтобы ты видел по-настоящему, как птицы.

Киллиан не нашел что ответить. Они шли по тропинке, пока не приблизились к дому, тоже крытому соломой, но еще более ветхому, чем все остальные. Сквозь солому на крыше росла трава, а плющ почти заплел крошечные окошки. За домом вставала знакомая темно-зеленая громада Дикого леса. Киллиан, увидев дом, сразу ощутил спокойствие.

– Ясно. Ты привела меня к дому моей матери. Зачем? При чем тут Зеленый человек?

– Мы пришли к тебе и сказали, что ты должен принять его, – ответила Орешек. – А здесь другое время, другой мир, в котором отанимы спят в своей гробнице и никто не думает их оттуда выпускать, так что они не нападут на Бретлению и тебе не надо делать выбор. Это мир, в котором мне хотелось бы жить.

Орешек взъерошилась так, что стала казаться больше и свирепее, как будто слова, которые она произносила, были опасны для нее.

– Много лет мы с Друиданноном раздумывали, как рассказать тебе все. Как подготовить тебя. Но так и не придумали. И тогда мы решили, что просто дадим тебе жить своей жизнью, не обременяя тебя лишним знанием.

Киллиан почувствовал, как внутри него шевельнулся страх. Орешек как будто тоже испугалась и загрустила, судя по голосу. Он подумал, что еще никогда не слыхал от нее такой длинной речи.

– Но ты был создан для леса, дитя. Никто не сомневался, что ты сделаешься друином, но ты оказался слишком нелюдим даже для друина, а твоя связь с ветвями и корнями стала слишком тесна. И тогда Друиданнон решил отправить тебя в мир с герольдом, чтобы привить тебе немного человечности. Я была против. – Орешек насмешливо щелкнула клювом. – Он не послушал меня. И вдобавок к старым проблемам ты получил еще и новые сложности.

– Ты говоришь о моей жене, – строго напомнил Киллиан галке. – О женщине, которую я люблю.

– Вот именно. Возможно, было бы лучше отпустить тебя в лес, как ты и хотел. Живи ты один, в Диком лесу, объятия Зеленого человека не пугали бы тебя сейчас. Смотри.

Они подошли к дому сзади, со стороны сада, полного зелени; Киллиан увидел яблони и груши, фасоль и горох, мяту, морковь и картофель. В саду стояла женщина с ребенком на руках. У нее были распущенные каштановые волосы до плеч, а лицо украшали веснушки. Ребенка Киллиан не видел, только его макушку с пушистыми волосиками.

– Твоя мать, – без всякой надобности уточнила галка. – Браэла, так ее звали.

Киллиан ждал, что память откликнется на облик женщины, но этого не произошло. Он помнил деревню, дома, колодец, но в женщине видел лишь смутное сходство с кем-то из далекого прошлого. Пока он наблюдал, она рассеянно поцеловала ребенка в макушку. «Меня поцеловала», – подумал Киллиан.

– Я ее не знаю, – сказал он.

– Она была взбалмошной и глупой девчонкой, эта Браэла, – заметила Орешек. – Легкомысленной. Но тебя любила по-настоящему.

Из дома донесся тонкий свист. Женщина взглянула на открытую заднюю дверь, потом осторожно присела и положила ребенка на землю, расчищенную под посадки. Солнце припекало, и малыш зашевелил ручками и ножками, радуясь теплу. Женщина зашла в дом.

– Смотри, – напомнила Киллиану Орешек.

Сначала ничего не происходило. Малыш гулил и потягивался. Из пеленки показалась его пухлая ручка. Где-то наверху хрипло закаркала ворона.

– Я не…

Киллиан умолк. Из темной земли вокруг младенца проклюнулись нежно-зеленые ростки. Прямо на глазах крошечные стебельки потянулись к солнцу. Через несколько секунд он уже лежал в ароматном зеленом облачке. Вернулась мать, в руках она несла корзину с картофельными очистками. Увидела ребенка и выронила ее. Ладони женщины взлетели к округлившемуся от потрясения рту, и глаза тоже стали круглыми.

– Видишь? – спросила Орешек. – Ты всегда был зеленым, с самого начала.

Браэла пришла в себя и подняла малыша на руки. Под ним оказались еще растеньица, только примятые. Кажется, душистый горошек.

– Я что-то такое слышал, – сказал Киллиан, не в силах отвести глаз от зеленого пятна. – Старейшины друинов говорили, что я развит не по годам. И что я одарен от природы.

Орешек щелкнула клювом, как обычно.

– Одарен – это еще слабо сказано, дитя. Таких, как ты, больше не бывало. Смотри.

Свет вдруг стал очень ярким, едва не ослепив Киллиана. Когда способность видеть вернулась к нему, оказалось, что он и галка уже в другом месте. Дом остался где-то позади, а они очутились на опушке Дикого леса. Там стоял мальчик лет четырех с каштановыми волосами и серьезными зелеными глазами. Киллиан узнал в нем себя, только без рогов, и понял, что не помнит, каково это – жить без них. Мальчик был одет в тунику из грубой ткани, а в руке держал широкий лист платана. Стояла осень, уже окрасившая кроны деревьев в лесу в оранжевый и золотисто-желтый. Матери рядом не было.

– Я сбился с пути, – сказал Киллиан и подумал о Левен, которая теперь уже, наверное, поняла, что он ушел. «Как сейчас», – закончил он свою мысль.

Мальчик между тем шагнул вперед, выставив перед собой руку, и перед ним открылась Тропа. На ней росли уже не дубы и платаны, а сосны и тополя, опавшая хвоя мягко шуршала под ногами. Маленький Киллиан беззаботно шел по Тропе, а молодой друин с галкой следовали за ним. Обернувшись, взрослый Киллиан не увидел ни дома, ни пути к нему. Они находились в другой части Дикого леса, совсем ему незнакомой.

– Я не знаю этого места, – сказал он.

Его уменьшенная безрогая копия поднималась по пологому склону, где сосновые иглы пластами съезжали из-под ног. Похоже, ребенок чувствовал себя здесь как дома.

– Когда-то знал, – заметила Орешек и опустилась на нижнюю ветку сосны, прямо над мальчиком – тот как раз присел отдохнуть под деревом и теперь разглядывал и гладил опавшую хвою. – Ты приходил сюда поспать под деревом. Когда ты сделал это в первый раз, вся деревня вышла на твои поиски. Твоя мать чуть рассудком не повредилась – думала, что тебя съели волки или медведь, а может, утащили дунохи. Тогда даже послали за друином, чтобы он явился и разыскал тебя.

– Я ничего этого не помню, – признался Киллиан.

Маленький мальчик свернулся калачиком на иголках и закрыл глаза. Похоже, он и впрямь решил вздремнуть посреди Дикого леса.

– Друин нашел тебя не сразу. Видно, ты выбрал не самую известную Тропу. Мать была так рада, когда ты вернулся, что даже не стала наказывать тебя, только плакала и обнимала. Друины всполошились – еще бы, безрогий ребенок, ничему не обученный, сам открывает Тропы! С тех пор они приглядывались к тебе.

– Значит, они уже тогда решили взять меня в орден?

Орешек слетела с ветки, хлопая крыльями. Мальчик под деревом спокойно спал.

– Вот именно. Браэла сначала противилась, а потом сдалась.

Киллиан моргнул, и лес исчез. Они оказались в комнатке, служившей одновременно кухней и гостиной; там теснились плита, рукомойник и длинный поцарапанный стол, на нем лежали пучки сушеных трав вперемешку с ложками, вилками и грязными чашками. Был поздний вечер, Браэла сидела при свече. В отличие от обычных деревенских женщин, она не занималась рукоделием. Просто смотрела перед собой с непроницаемым выражением лица. Одна рука безвольно свисала.

– Что с ней?

Отвечая на этот вопрос, Орешек заюлила, впервые за все время их знакомства.

– Твоя мать… Не такой жизни она хотела. Она очень любила тебя, больше всех на свете, поверь. Но ей было трудно.

За стеной дома раздался какой-то шум, кто-то фыркнул. Браэла очнулась, встала и подошла к окну. Шел снег, отчего все кругом казалось новым и непривычным. Киллиан шагнул к матери и посмотрел из-за ее плеча; это оказалось непросто, потому что плющ увил почти все окно, оставив лишь маленькое отверстие. Мать глянула в него и ахнула.

У дома собрались лесные звери: олени, кролики, лисы, белки, мыши, барсуки – Киллиан в изумлении переводил взгляд с одного на другого. Чуть в стороне сидел волк, а за ним маячило что-то большое и темное, наверняка медведь. И все они смотрели на дом. Зрелище было невероятное, особенно если учесть, что половина этих животных обычно охотилась на другую половину, – в их временном примирении мерещилось что-то жуткое.

Мать попятилась. Она побелела как полотно, на глазах выступили слезы. Киллиан понял, что она боится. Еще бы: одна, без всякой защиты, с маленьким ребенком в доме, окруженном толпой зверей.

Весь лес против нее одной.

На пороге, точно откликнувшись на зов, показался мальчик. Ему было уже лет пять-шесть, волосы отросли почти до плеч, а лицо такое чумазое, словно он всеми силами избегал мыла.

– Я никогда не знал своего отца, – сказал Киллиан. – Не помню, чтобы мать о нем говорила. Она умерла вскоре после того, как меня взяли в орден, поэтому я так ничего и не узнал. Но мне кажется неправильным, что она жила здесь одна. Разве у нее не было матери или кого-нибудь, кто мог бы прийти и помочь? Тети, дяди? Где ее семья?

Как странно, что это никогда не приходило ему в голову раньше. «Слишком любил лес, – подумал он, и вина сдавила ему грудь. – И мысли всегда крутились лишь вокруг них».

– Твоя мать была своенравной женщиной, – сказала галка.

Птица устроилась на спинке стула. Свет единственной свечи двумя золотыми точками отражался в ее глазах. В остальном она казалась лишь темным силуэтом.

– Очень своенравной, – повторила галка. – Родные хотели для нее другой жизни, но она не смогла к ней привыкнуть и сбежала. Она сама выбрала свободу и независимость, Киллианос, но это не всегда было легко. Наверняка она о чем-то жалела, но о том, что родила тебя, – никогда.

Киллиан повернулся, чтобы лучше видеть птицу. Что-то в ее тоне показалось странным.

– Почему?

– Я хочу показать тебе еще кое-что, – продолжила галка. – Но это было еще до твоего рождения, так что придется нам войти в мою память. Идем.

Молодая женщина подошла к ребенку, опустилась на колени и обняла его обеими руками, рука мальчика зарылась в ее волосы… Больше Киллиан ничего увидеть не успел: они с галкой снова оказались в Диком лесу. Стояла весна, пахло цветами, деревья оделись в свои самые яркие, самые зеленые наряды. Киллиан глубоко вздохнул. Какое облегчение после крошечной, душной комнатенки!

– Вон она, гляди. – Тон Орешка показался Киллиану осуждающим. – Ни одной мысли в хорошенькой головке.

«А она и вправду хорошенькая», – подумал Киллиан.

Браэла шла по весенней лесной тропинке: каштановые волосы распущены, а глаза – карие, теплого рыжевато-коричневого цвета, а вовсе не зеленые, как у него, – искрятся озорством. На ней был длинный старый плащ, за плечами она несла дорожный мешок. На ботинках насохла корка грязи. Киллиан задумался: какое время ему показывают? Сколько матери осталось до того, как она забеременеет им? «Неужели я отнял у нее всю эту легкость? – пришло вдруг ему в голову. – Бывала ли она еще такой беззаботной после моего появления на свет?»

– Что она здесь делает?

– Гуляет. Радуется лесу и весне. Это всегда было ее любимым занятием. Смотри внимательно.

Браэла свернула с тропинки и, хрустя ветками и шурша опавшими листьями, стала спускаться по склону, поросшему остролистом. Она шла на свет, мерцающий между деревьями, молодой друин и галка следовали за ней, и вскоре Киллиан понял, что впереди пруд, глубокий, чистый и темный. Дно устилали зеленые камни, воду рассекали желтые лягушки. Тишина стояла почти неестественная; Киллиан не слышал ни птиц, ни насекомых. А на противоположном берегу пруда стоял мужчина. При виде него Киллиан замер, душа у него ушла в пятки. Это был не смертный. Даже не друин.

Мать тоже замерла, и в ее карих глазах появилось выражение, на которое ему было больно смотреть.

– Да, – грустно сказала Орешек. – Киллианос, тебе следует узнать все до самого конца.