Линн Фреймер приехала в омаровый кооператив к открытию в понедельник. Ее муж Бартон вернулся в арендованное ими жилье, чтобы проверить, как идет строительство нового дома. Работы продвигались хорошо, но позже, в субботу, супруги переругались, выбирая материал для пола: термообработанная сосна или лиственница с пропиткой. После бутылки мерло и вялого примирительного секса Фреймеры решили устроить ужин с омаром, но по субботам кооператив закрывался в половине четвертого. Подъехав к причалу, Линн страшно обозлилась, что это дурацкое заведение, живущее на туристах и нуждающееся в ее деньгах, не торгует омарами в субботу вечером. И в воскресенье тоже. Зато в понедельник утром они открыты. Мысль о том, что омаровый кооператив существует для рыбаков, а не для туристов выходного дня, ей в голову даже не приходила.

– Какое счастье, что вы наконец открыты. Два, пожалуйста, – сказала она жилистому мужчине в прорезиненном комбинезоне. – По полтора фунта.

– Да, мэм, – приветливо ответил тот и взял белый пакет из двух слоев плотной бумаги с сине-красным изображением омара и надписью «Вкус Мэна!». Потом надел толстую синюю перчатку и направился к цистернам. Розничные покупатели тут были редкостью.

Линн пошла следом. Омары сбились в кучу в одном конце цистерны, словно муравьи, облепившие лужицу разлитого меда. Мужчина запустил руку в воду, ухватил омара с краю кучи, встряхнул и бросил в пакет. Потом повторил операцию и выбрал того самого омара, который познакомился с Саймоном девять лет назад, а теперь сидел посередине огромной кучи своих собратьев. Омар поджал хвост и воздел вверх перетянутые резинками клешни. Линн Фреймер заметила клочок джинсовой ткани, свисавший с передней ноги, но ее это не смутило. Ей хотелось омаров. Мужчина в прорезиненном комбинезоне бросил омара в пакет к собрату. Четыре неподвижных глаза уставились в сырую темноту.

Продавец взвесил пакет на весах в дальнем углу, засунул кредитку Линн Фреймер в аппарат рядом с весами, а потом вручил ей пакет, карточку и чек.

Она пошла к машине, а мужчина задержался и оглянулся на шевелящуюся массу омаров. Он никогда не видел, чтобы они собирались в такую кучу, и удивился, с чего бы это. Когда дверца машины захлопнулась, он взял ручку от швабры с гвоздем на конце, которой передвигали ящики в цистерне. Продавец ткнул палкой в скопление, и омары немного расступились перед ней. Показался болтающийся в воде кусочек синей ткани. Гвоздь зацепил нечто мягкое, но тяжелое, лежащее на дне цистерны, и мужчина потянул палку на себя и перевернул предмет. Омары разбежались, открыв взгляду жалкие остатки своей добычи. Тысячи жвал раскромсали одежду на мелкие кусочки, бо́льшая часть мяса тоже исчезла. Голодное неистовство не знало пощады. От Беннета Тайсона мало что осталось.

* * *

Отису-большому позвонили утром, в начале двенадцатого. Такое уже не заметешь под ковер. Одно дело – зависимый от оксикодона, про которого можно сказать, что он умер в ручье от передозировки. А вот бесспорная жертва огнестрела в цистерне с омарами в кооперативе, сколько бы ни осталось от трупа, – совсем другое. От внимания Самлина не ускользнуло, что погибшим был тот самый парень с поддельными водительскими правами. Отис-большой подумывал позвонить экс-губернатору Бердвеллу и посоветоваться с ним, но подавил порыв. Ему послышался голос отца: «Не тронь, так и не воняет – вот мой девиз». Он сам повторял эти слова Отису-маленькому сотню раз, если не больше. Но теперь уже ничего не попишешь. К середине дня телевидение раструбит об этой истории по всему атлантическому побережью.

Когда обнаружили останки, все работники кооператива быстро собрались у цистерны. После недолгой дискуссии они пришли к единодушному решению и, упаковав львиную долю девяти тысяч омаров в ящики, загрузили их на первый же прибывший грузовик. Никому в Нью-Йорке или Бостоне не нужно знать, чем питались эти омары. Ракообразные жрут что угодно, в том числе друг друга, так не все ли равно? Когда они позвонили в полицию, в цистерне с останками Тайсона оставалось штук восемьсот омаров – как раз достаточно, чтобы списать на них вину, но маловато, чтобы пробить существенную брешь в недельной выручке, когда тварей неизбежно уничтожат или выпустят в море.

Когда тело опознали, Толанд на минутку отлучился и позвонил Джанет.

– Не могу долго говорить, – предупредил он, – здесь цирк с конями. Но это важно: Беннет Тайсон мертв.

– Что? Ты уверен?

– Мертвее мертвого. Нашли в цистерне с омарами, одни объедки остались. Пока неясно, что произошло, но похоже, его сначала застрелили.

Джанет молчала.

– Вы тут?

– Я слушаю.

– Ладно. Женщины в краборазделочной работают?

– Должны, – отозвалась Джанет. – Сама не была. Лотти здесь, со мной.

– Тогда обе идите туда, где побольше людей – и свидетелей. Я, наверное, задержусь. Будем на связи.

Войдя в краборазделочную, где уже сосредоточенно работали Пэтси и Амелия, Лотти молча села. Джанет последовала ее примеру. С момента обнаружения трупа Микки Кигана прошло чуть больше суток, а теперь еще и Беннет Тайсон?

– Где фургон? – спросила Пэтси, когда хозяйка села за стол.

– Глушитель полетел, – соврала Джанет и взяла вареного краба. Лучше занять чем-то руки. Трудотерапия.

* * *

По завершении предварительного расследования, которое продолжалось далеко затемно, Толанду пришло в голову проверить кассовые чеки, и оказалось, что Линн Фреймер, та женщина, которую он вызвал в участок после смерти Джои Пицио, была первой и единственной розничной покупательницей за день. Он горестно покачал головой и повернулся к напарнику.

– Пожалуй, у нас на острове она не приживется, – заметил он. – Надо к ней съездить.

В арендованном доме Фреймеров омары отправились в кастрюлю живыми. Извлекли их через тринадцать минут. Установить точное время смерти было бы затруднительно.

Линн обожала омаров, но ей всегда было жалко варить их живьем. В этот раз приготовление почему-то далось ей особенно тяжело. Она так долго ждала деликатес, а теперь чувствовала себя виноватой. Бартона забавляло ее своеобразное стыдливое чревоугодие, и, глядя на жену, он почувствовал возбуждение. Возможно, сегодня ночью она будет пободрее, чем вчера.

Как только они уселись за стол, прозвенел звонок в дверь, и Бартон поднялся, чтобы открыть. Но Линн не могла ждать: расплавленное сливочное масло остывало. Она вытащила кусочек мяса из сегмента под клешней и жадно проглотила, а Бартон в это время несколько настороженно приветствовал двух полицейских.

Линн посмотрела на тарелку и заметила на конце одной из лапок омара, у самого рта, что-то плоское и полупрозрачное. Она с любопытством потыкала щипцами. Округлый край казался странно знакомым. Когда Толанд и Берт вошли в гостиную, Линн как раз вытащила странный предмет из клешней на ножке омара и подняла к пламени свечи, которую поставила на стол для создания романтической атмосферы. У нее перехватило дыхание. Вне всякого сомнения, это был человеческий ноготь, пожелтевший и обгрызенный, с остатками мяса снизу. Линн уронила его в тарелку, и ее взгляд упал на резиновую ленту вокруг клешни омара и отпечатанные на ней яркие буквы «Вкус Мэна!». Она едва успела добежать до унитаза.

* * *

У Лестера Бердвелла возник такой же порыв, что и у Отиса-большого: позвонить старику и выяснить, что тому известно. Но, как и старший Самлин, он преодолел искушение. Вместо этого он позвонил Томми Б., который как раз собирался поужинать остатками запеченных свиных ребер с картофельным пюре.

– Томми, – сказал Бердвелл, – что там у вас за херня такая?

– Без понятия, губернатор. Мужика обглодали голодные омары – это что-то новенькое.

– Я думал, его застрелили и бросили в цистерну к омарам.

– И такое слышал, – подтвердил Томми Б. – Хотя верится с трудом.

– Я знаю только одного человека с пистолетом, – продолжил Бердвелл. – Видел его у себя на письменном столе.

– Не шути так. Из этой штуковины ни в кого, кроме грызунов, не стреляли. Ну люблю я пострелять крыс на закате.

– Так тот парень тоже был крыса, – усмехнулся Бердвелл. – Поддельные водительские права и прочее.

– Я не про таких крыс! А про тех, у кого серый мех и короткий голый хвост. Вот таких я стреляю. Я не стреляю в людей, даже в тех, которых не особо люблю. К счастью для тебя.

Бердвелл тяжело вздохнул – исключительно для создания эффекта. А потом, чувствуя, что достаточно вывел Донована из себя, переключился на голос, который приберегал для разговоров со вдовами и матерями с младенцами во время избирательной кампании.

– Томми, Томми, я вовсе не думаю, что это твоих рук дело. Я бы никогда такого не подумал ни о ком. Но все равно… Я бы хотел, чтобы каждый работник твоего синдиката подписал ходатайство о народной инициативе. Бог видит, это для их же пользы. И конкурентов вытесним – мы будем для них слишком сильны. Когда инициатива пройдет, мои десять процентов окупятся. И я хочу получить их сейчас. Я к тому, что ты хотел избавиться от Беннета Тайсона, просил меня о помощи, и вот твоего врага нет. Может, это я его и застрелил.

– Ты даже в себя не попадешь, – огрызнулся Томми Б. и, выдержав паузу, бросил: – Ладно, будут тебе подписи. – Он нажал на красный кружок на экране, завершая разговор, и положил телефон в карман. – Сукин сын и десять процентов свои получит, – посетовал он, обращаясь к тарелке.

* * *

Вечером, в начале десятого, в окнах дома отразился свет фар, и шум двигателя фургона разбудил дремлющую на диване Джанет. Лотти, отказавшаяся идти домой, сидела в облюбованном кресле. Подруги переглянулись и застыли.

– «Мистер Софти», – определила Джанет и встала, чтобы впустить в дом Джесси Эда Дэвиса.

– Гражданки, – приветствовал их он. – Фургон чист. Лотти Прайд, что ты здесь делаешь?

– Видимо, сторожу, – ответила она. – Во сне.

Джесси прошел на кухню и включил горелку.

– Опять чага? Ты уже слышал? – спросила Джанет. – Про цистерну с омарами.

– Весь мир уже слышал. Наверное, пора уже сделать вывод, что Терстон Харни убивает всех подряд, причем по не вполне понятным причинам.

– Пора, – согласилась Лотти.

– Куда ты дел Микки Кигана? – спросила Джанет.

Джесси поставил на огонь кастрюльку с водой.

– Невинные умирают безо всякой на то причины. Такое происходит сплошь и рядом. Но на самом деле смерти нет. Это просто переход. Одно скопление органических веществ оказывается в земле и становится пищей для других, менее сложных скоплений органических веществ, которые, когда придет час, повторят этот путь и отдадут себя следующим. Только люди считают такой переход смертью.

– Чем бы кто это ни считал, избежать конца пытаются все. Дикобраз бежал изо всех сил.

– Верно.

– Так, может, чем зубы заговаривать, расскажешь, куда дел тело?

– В нашем штате с его богатой историей есть много священных погребений, – пожал плечами Джесси. – А еще есть места, находящиеся рядом со священными погребениями. Они не священны и редко посещаются, потому что о них, похоже, никто не знает.

– И?

– И есть очень хорошие химические растворители; их существование в конечном итоге приближает вымирание рода человеческого, но иногда они необходимы, чтобы очистить чей-нибудь рабочий грузовик от крови и других веществ.

– И?

Джесси молча достал из шкафа над плитой три кружки для чаги.

– Скажи что-нибудь! – взмолилась Джанет. – Ради бога.

– Вот ключи. – Он положил ключи на столешницу.

– Типичный Нирински, – фыркнула Лотти. – Человек-загадка.

Джанет закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Точно. Нирински, – выдохнула она. – Лотти говорит, что тебя зовут Дэниел Нирински. И ты вовсе не из коренных народов.

Джесси медленно кивнул, глядя на них обеих.

– Я и не утверждал обратного.

– Но ты так себя вел!

Лотти подавила смешок. Они с Джесси переглянулись.

– Что? Или я с ума сошла? – возмутилась Джанет. – Ну нет. Не сошла. Разве что немного расистка.

– Конечно, расистка, – вставила Лотти.

– Просто я подумала…

– Многие белые видят мужика, – перебил ее Джесси, – который говорит прямо, умеет сидеть тихо, с хорошей осанкой. При этом у него длинные темные волосы, смуглая кожа и большой нос. И все думают, что он индеец. Если кто-то из пассамакуоди вдруг станет голливудским агентом, все будут изумляться, что он не еврей.

– Это тоже, пожалуй, расизм, – заметила Лотти, отхлебнув чаги, которую подал ей Джесси. – Или, может, антисемитизм?

– В тринадцать лет, – продолжил тот, – я прошел обряд именования вместо бар-мицвы.

– С чего это ты? – удивилась Джанет.

– Вопреки расхожему мнению, быть еврейским мальчиком и сыном коммунистов-вегетарианцев в глубинке штата Мэн не так уж круто.