В долгом плавании от ручья до Саргассова моря ей уже приходилось погружаться на глубину. Но не так глубоко. Почти два месяца она поднималась и опускалась по синусоиде, вверх-вниз, словно игла, сшивающая глубокий океан с отмелями: днем вниз, ночью вверх. Пятьдесят семь всплытий, пятьдесят семь погружений.
В начале своего пути по ночам она держалась на глубине около ста пятидесяти футов, извиваясь, раздвигая воду и двигаясь на восток и на юг. Перед рассветом, пока голубой тунец не вышел на охоту, она уходила ниже, на семьсот-восемьсот, а то и на тысячу футов. Сельдевые акулы охотились весь день, но намного ближе к поверхности, а она плыла все дальше и дальше на восток и на юг. В сумерках, когда тунец утихомиривался, поднималась выше. Через двадцать дней, привыкнув к давлению, она стала погружаться еще глубже.
Такое давление раздавило бы большинство живых существ, но ее оно защищало от хищников. Она не останавливалась. Глаза у нее стали синими, чтобы улавливать доходящие на глубину крохи света. С самого начала путешествия она ничего не ела: желудочно-кишечный тракт рассосался, его заменила икра. Яйца. У другого угря, чертящего свою подводную кривую где-то в океане, вместо кишок образовались молоки. Сперма. Они плыли в одно и то же место посреди океана: в Саргассово море.
Двенадцать лет она жила в тихом омуте небольшого безымянного притока реки Багадюс в штате Мэн, собирала падаль и охотилась по ночам по запаху, становясь все больше, но обходясь без репродуктивных органов и определенного пола. А потом, без поддающихся объяснению причин, в одну темную дождливую октябрьскую ночь пустилась вниз по течению вместе с другими угрями со всей реки. По мере движения к океану угри менялись. Коричневые глаза становились синими, определялся пол: теперь рыбу гнали вперед новое желание и судьба.
Пятьдесят семь суток и тысяча семьсот пятьдесят миль пути. Путешествие подошло к концу, а от нее осталась лишь тень. Запасы жира израсходованы, мышцы уже начали поедать сами себя, чтобы двигаться дальше; кожа и мясо обвисли, готовые соскользнуть с костей. Силы иссякли. Извергнув наполнявшую брюшко икру, она сдулась. Тело продолжало извиваться, словно еще стремилось плыть дальше, но без прежней силы, и погружалось быстрее, чем продвигалось вперед, все глубже и глубже. Вниз, вниз.
Достигнув двух тысяч футов, она двигалась уже вяло, а на трех застыла совсем, превратившись в неподвижную серебристо-голубую шкурку, медленно дрейфующую вниз в черноте. На милю вокруг тут и там изгибались, падали и затихали другие серебристо-голубые ленты. И пропадали в глубине.
Над этим кладбищем муть молок окутывала море икры. Сперма попадала лишь на небольшой процент икринок, а количество спермы, доходившей до яйца, было еще меньше. Через девять дней, рассеявшись на несколько квадратных миль океана, в воде повисало жидкое облако прозрачных ивовых листочков с черными глазками. Лептоцефалы. Не больше двух миллиметров в длину, – если смотреть в воду, ничего не увидишь, а если протащить мелкоячеистую сеть несколько миль, возможно, попадется один такой. Питаясь планктоном, они дрейфовали с течением на север и росли. Одни быстрее, другие медленнее.
Через год ивовые листочки вытянулись до трех сантиметров, но, вместо того чтобы расти дальше, как и их предки, начали изменяться: стали длинными и тонкими, все еще прозрачными, но с черной нитью посередине, а черные глазки превратились в голову на конце стеклянистого тельца. Лептоцефалы трансформировались в стеклянных угрей. Молодь угря. И теперь мальки уже не просто дрейфовали вместе с течением: неважные пловцы, они тем не менее собрались в косяк. И приняли общее решение повернуть налево. К Америке.
И они устремились на запад, пока течение несло их на север, к берегам Мэна.
Бо́льшая часть яиц осталась неоплодотворенной, а множество оплодотворенных икринок было съедено, прежде чем они превратились в лептоцефалов. Огромное количество уцелевших прозрачных ивовых листочков тоже съели, не дав им стать молодью. Значительная часть мальков, не съеденных в Саргассовом море, погибла в ходе путешествия на северо-запад, так и не достигнув берега. Мальками кормились макрель, бонито, пятнистый тунец, молодь дорадо, громадные киты и китовые акулы. К тому времени, когда стайки стеклянных угрей подошли к побережью, от икринок, плававших в открытом море, не осталось и одного процента. И все же в определенное время в определенных местах создавалась иллюзия их обилия: вода темнела от облачков глазок и прозрачных телец.