Айрис знала, что ее родители совершали ужасные, непростительные поступки. Она слышала бессчетное множество рассказов об их преступлениях и была свидетелем – или соучастником – многих других случаев. Для нее родители, вне всякого сомнения, были преступниками. Они были ворами. Они были убийцами. Они были теми, кем их называли люди.
Но не такими хотела их помнить Айрис, потому что правда об их поступках не была полной правдой о том, какими они были. Она знала, что Лайл Хортон прав, называя их дикарями, но его слова лишь напомнили Айрис о печали, которая шла рука об руку с их дикостью, обо всех мелких горестях жизни за рамками закона. О вещах, которые никого интересовали, но которые тем не менее определяли, почему ее родители стали такими и во многих отношениях то, какой была она сама. Каким был Флойд.
После того как они с братом вырвались на волю, мир продолжал узнавать их, продолжал напоминать им, какими чудовищами были их родители. Но она лелеяла в себе память о том, какими эти двое были по их собственным рассказам раньше, когда они были парой вечно голодных подростков, живших на другом конце света, в прежней стране, находя возможности быть рядом друг с другом. Как они встречались в сумерках у почтового ящика. Как пили вместе молоко из бутылки, стащенной с чужого крыльца. Как размахивали руками в церкви, чтобы как бы случайно соприкоснуться пальцами. Как убегали в соседний лес, чтобы полежать на зеленом берегу ручья, запуская руки в прозрачную воду и выхватывая из нее форель и показывая ее, жирную и трепещущую, друг другу – проступок мелкий, но имевший катастрофические последствия.
Ручьи в местных лесах и вся живность, водившаяся в них, принадлежали виконту. Поймать рыбу было все равно что вытащить монету из его кошелька. Попасться его лесничему по пути домой однажды солнечным днем значило оказаться под арестом, получить обвинение и приговор, даже не представ перед судьей или присяжными, оказаться запертым в переполненном зловонном трюме скрипучего корабля и отправиться в цепях в дальний уголок мира.
Вот о ком думала Айрис, когда вспоминала о них: ее родители, еще дети, беззаботно лежащие возле бегущего ручья. Ее отец показывает матери, как опускать руку в холодные воды и сгибать запястье, как замечать пятнистую рыбину на фоне древних камней, как гипнотизировать ее, поглаживая живот, как осторожно подхватывать ее тело, как вытаскивать ее, живую, в лесную тень. Айрис нравилось представлять себе взгляды, которыми они обменивались, когда ее мать держала в руках форель. Потрясение, удивление, нескрываемый восторг. Их возбуждение и радость, когда она держала в руках это вынутое из ручья живое сокровище, всегда принадлежавшее лишь самому себе.
Айрис проснулась с соломинкой в зубах. Спросонья она не могла понять, где находится, и только услышав фырканье своей лошади, пришла в себя и вспомнила, что они ночевали в конюшне.
Она выплюнула соломинку, встала, поправила одежду, почесала лошади ухо, погладила ее бок, сказала, какая та красавица и умница. Потом вышла из конюшни и разбила локтем корку льда на поилке, после чего окунула лицо в холодную воду. Ощущение было скорее болезненное, чем освежающее, но, когда она резко выпрямилась, сон как рукой сняло.
С налипшими на подбородок осколками льда, она заглянула в соседнее стойло и увидела Флойда, спящего, вытянувшись во весь рост. Его грудь ритмично поднималась и опадала. Айрис ждала, пока лицо брата исказится от боли или неудобства, но он лежал неподвижно, поэтому спустя несколько минут она достала из своей седельной сумки карандаш и обрывок бумаги и написала ему записку, в которой предлагала отдохнуть в Россдейле. Написала, что он нуждается в отдыхе, а возможно, и заслужил его. Рассказала, куда собирается и что планирует там делать. Ему нужно лишь подождать ее – она вернется через день-два. И напомнила ему почистить стойла.
Закончив, она склонилась над братом и прикрепила записку к его воротнику булавкой, которую достала из своих жестких волос. В кармане она отыскала бо́льшую часть оставшихся у нее денег и переложила их в его сумку. Она хотела подтянуть его одеяло повыше, но побоялась, что он от этого проснется, поэтому развернулась и вышла.
Айрис вывела лошадь на улицу и окунулась в густой утренний туман. Подойдя к фасаду гостиницы, она увидела еще одну лошадь и еще одного человека. Их обоих окутывал влажный воздух. Когда она приблизилась, Патрик Лис коснулся пальцами шляпы.
– Мисс Айрис, – в его голосе прозвучала странная нотка – не то насмешка, не то игривость.
– Мисс? – она хотела казаться строгой, но услышала в собственном голосе легкость, оттенок флирта.
Лис извинился нарочитым поклоном. Выпрямившись, он огляделся по сторонам.
– А где ваш брат?
– Останется здесь на несколько дней.
Лис кивнул, словно это было разумно и больше вопросов не требовалось.
– Нам лучше выехать прямо сейчас. Туман скоро рассеется. До места гибели Эррола доберемся к полудню.
Айрис вдруг почувствовала себя маленькой, глупой, одинокой. Но прежде чем дать волю сомнениям, она подпустила в голос немного железа.
– Спасибо за предложение, но мне в другую сторону.
Лис удивленно вскинул брови. Айрис молчала, и, чуть погодя, он вздохнул.
– Умеете вы обнадежить парня.
– Кажется, вы это сделали без моей помощи, – она снова хотела казаться строгой, но опять в голос просочилась нотка флирта.
Патрик Лис с легким сожалением улыбнулся. Вскочив в седло, он повернул на север и поднял руку.
– Значит, может быть, увидимся здесь. Или там.
Айрис села на свою лошадь. Ей хотелось посмотреть, как он скрывается в тумане, но вместо этого она посмотрела на запад.
– Может, и правда увидимся.
Айрис ехала сквозь туман по бескрайнему морю травы, ветер не дул ни в лицо, ни в спину, дыхание замерзало. С ней не было никого – только лошадь и собственные мысли, которые она старалась держать ясными и чистыми, как бегущий ручей. Она старалась не думать о Хмари, хотя ее путь окутывала густая пелена, в которой запросто можно было спрятать хоть тысячу пум. Она старалась не задумываться о том, как погиб Эррол Хортон. Старалась не гадать, объявят ли награду снова, а если объявят, будет ли безумием попытаться ее получить. Она старалась не думать о том, как горячие челюсти вонзаются ей в затылок, переламывая позвоночник, словно сухую ветку, или огромные лапы рвут кожу на ее животе на алые ленты.
Она старалась не думать о брате, о том, каким спокойным он казался на конюшне в то утро. Или о том, как он держался двумя ночами раньше, во время бури, охваченный муками. Она убеждала себя, что приняла верное решение, что им нужно провести немного времени отдельно друг от друга и ему нужно отдохнуть. Что ему всегда было легче в городах, где шум и суета отвлекали его от мыслей о себе. Что он будет в безопасности.
Еще она старалась не думать о Патрике Лисе и о том, что она упустила, решив не ехать с ним. Но его слова о том, что туман рассеется, вспомнились ей в середине утра – Лис оказался прав, и тропа на траве стала видна отчетливее.
В этой части равнины горизонт был неровный, скалистый – как раз такой, к каким она привыкла. Трава тоже изменилась. Вокруг Россдейла она была короткая, какую сеют для овец, но здесь росла местная трава, более мягкая, пышная и зеленая, напоминавшая подушки, более упругая и высокая, чем те кочки, что она видела в более дикой части равнины. И постепенно земля становилась не такой плоской. Айрис направила лошадь по пологому склону, ожидая найти ручей, но вместо него наткнулась на реку, темную и широкую, несшую свои воды прочь от серых гор, возвышавшихся вдали. Неспешное течение реки успокаивало ее, как это было на другой реке несколько дней назад по пути к ферме Маклаверти, и ей пришло в голову, что это может быть та же самая река.
Сильнее захватывали дух фигуры, поднимавшиеся над землей. Они становились четче и многочисленнее по мере того, как рассеивался туман. Сначала Айрис решила, что это столбы от старых изгородей, остатки заброшенных ферм. Потом заметила разницу в их размерах и очертаниях: одни были длинными, другие короткими; одни были прямыми, другие изогнутыми. Она подумала, что это могут быть погибшие деревья, давным-давно засохшие и выбеленные временем.
Слишком много времени у нее ушло на то, чтобы понять, что она уже видела такое раньше. Только это были не деревья, а выбеленные кости. Они были меньше, чем те, что окружали «Маленький приют», но гладкие очертания те же, такое же мягкое сияние. По мере движения Айрис вдоль реки они стали встречаться чаще. Кости поднимались над землей – холодные, разнообразные, алебастрово-белые. Ребра, конечности, бедренные кости, невероятно древние, назойливо торчавшие над зеленью этих мест, звавшие ее на запад.
Пока Айрис ехала через усыпанное скелетами поле, укутанная постепенно рассеивавшимся туманом, она не чувствовала ни тоски, ни леденящего одиночества. Она ощущала лишь то, как усиливается биение того чувства, которое она испытывала с тех пор, как они с Флойдом проехали через перевал и ступили на равнины: смутное узнавание места, где она никогда прежде не бывала. Ей казалось, будто она вписывается в этот ландшафт, наполненный останками зверей, погибших тысячи лет назад, как она вписывалась в мир зеркально-гладких ледниковых озер, холодных лесов и огромных пиков.
Чем больше она смотрела на это нагорье, тем больше ей хотелось остаться здесь. И, следуя за течением реки сквозь ряды костей, она поймала себя на надежде, что Флойду тоже захочется остаться здесь. Что он найдет способ преодолеть свою боль. Что он забудет, как старик опознал их. Что он откроет свое дыхание этому небу, и это место наполнит его, и он ощутит все то же, что чувствовала она.
В полдень она остановилась, чтобы напоить лошадь из реки. Горный хребет на горизонте стал выше. Теперь были лучше видны выщербленные камни, острые пики, снежные шапки. Земля между Айрис и горами пошла вверх, превращаясь из заросшей травой равнины во что-то более мрачное – мир густой бурой растительности, и она поняла, что сюда-то и ехала.
Двигаться дальше оказалось труднее, чем она себе представляла. Склон, который поднимался к темному плато, был влажный и коварный, и лошадь ступала вперед с неохотой. Айрис попыталась спешиться и вести лошадь на поводу, но через несколько шагов сапоги увязли в суглинке. Она не могла продираться вперед, одновременно уговаривая лошадь следовать за ней, поэтому вернулась к берегу реки и продолжила путь верхом, объезжая возвышенность по краю.
Весь оставшийся день она следовала вдоль реки в поисках тропы, ведущей наверх, но видела лишь размокшую грязь до самого заката. Вскоре она увидела место, где речная пойма становилась шире. За ней виднелся пологий склон, который вел к темному плато. Айрис была еще достаточно далеко, но смогла разглядеть людей, спускавшихся по тропе с какими-то длинными инструментами на плечах. Возможно, это были косцы, но в меркнущем свете они напоминали призраков.
Вместо того чтобы двигаться дальше в темноте, Айрис решила разбить лагерь. Она поставила палатку и привязала лошадь к кости, возвышавшейся между двумя кочками похожей на подушку травы. Почистила пальто, собрала несколько охапок валежника на берегу и разожгла костер, который вскоре заплясал и затрещал, согревая ее ладони и пропекая лепешку. Поев, Айрис немного поговорила с лошадью. Когда у нее закончились слова, стала просто смотреть, как над головой разворачивается огромное одеяло звезд, пока не стало казаться, что они светят ярче позднего зимнего солнца. Потом она забралась в палатку и уснула.
На следующий день Айрис встала рано, развела костер, вскипятила чай, собрала вещи и пустилась в дорогу. Туман был не такой густой, как накануне, и она более отчетливо видела полоску влажной земли, тянувшуюся чуть выше. Но вместо того чтобы подняться по склону, она продолжила путь в прежнем направлении, вдоль реки, пока за ее изгибом не выехала к лесу, состоявшему из невысоких деревьев, похожих на хвойные, верхушки которых на первый взгляд были увенчаны пучками сельдерея. Под деревьями теснились несколько деревянных домиков.
Над аккуратными трубами поднимался дым, в утреннем свете сновали люди. Айрис оставалась в седле, чтобы ее можно было заметить издали. Подъехав к месту, где узкая улочка выходила к воде, она спешилась, привязала лошадь и стала ждать. Она не знала никого из местных жителей, и у обитателей деревни не было причин ожидать ее визита, но она все равно ждала, высматривая человека, с которым могла бы поговорить.
Вскоре в ее сторону направилась компания мужчин, женщин и подростков, но они не обратили на нее внимания. Они несли в руках длинные палки с короткими квадратными лопатками на концах, а некоторые катили тачки или толкали тележки побольше. Они прошли мимо Айрис в сторону склона, поднимавшегося на плато.
Айрис едва не окликнула их, но люди были так молчаливы, что она поняла – здесь нужно терпение. Вскоре оказалось, что она права. Женщина, шедшая последней, отделилась от группы, подошла к ней, держа в руке зловещего вида инструмент, и смерила Айрис взглядом с головы до ног.
– Вам что-то нужно?
Айрис изо всех сил старалась казаться дружелюбной.
– Слышала, у вас может быть работа. Помощь в рубке торфа.
Незнакомка чуть склонила голову набок.
– Мы похожи на тех, кому нужна помощь?
– Я сильная. Крепкая. Могу работать весь день, а жаловаться так и не научилась.
– Ну, может, в королевы и сгодишься.
Айрис почувствовала охватывающее ее разочарование. Разочарование и отчаяние.
– Тогда не стану больше отнимать у вас время, – она кивнула женщине и отвернулась.
Но женщина подошла к лошади Айрис и приложила ладонь к ее морде, дала ей понюхать руку.
– Издалека приехали?
– Вроде того, – вздохнула Айрис.
– Всегда так бывает.
Женщина посмотрела в глаза лошади, словно то, что она там увидела, говорило ей что-то важное о характере ее хозяйки. В следующий миг она уже двинулась следом за своими товарищами.
– В общем, идем. На один день.
Теоретически работа была простая: поднять лопату, воткнуть ее в торф, разрезать его, делая рубящие движения лопатой, оторвать квадрат дернины от сырой земли и кинуть его в поджидающую тачку. Но вскоре Айрис поняла, что этот труд требует определенных навыков, которые легко подсмотреть, но сложно усвоить. Нужно по-особому работать запястьями, а также ногами и спиной. Если ошибешься – квадрат торфа получится рваным. А значит, и следующий окажется с неровным краем. Работники вокруг Айрис заготавливали одинаковые кирпичики, но у нее в большинстве случаев все утро получались грубые куски с торчащими жесткими волокнами.
Новые коллеги Айрис этого не замечали, а если и замечали, то молчали. Они работали методично и почти не разговаривали, если не считать указаний, что и где нужно делать. Лидия, женщина, которая наняла ее, казалось, была здесь главной, хотя это было заметно только по тому, как все обращались к ней или замирали, когда она окидывала взглядом болото или смотрела на небо. В остальное время они терпеливо работали плечом к плечу, не отдавая распоряжений и не получая их.
В полдень они сделали перерыв, чтобы поесть. Айрис предложила поделиться лепешкой, которая осталась у нее с прошлого вечера, но все вежливо отказались. Когда остальные торфорезы достали свою еду, она поняла причину. У каждого были при себе свертки из коры, внутри которых лежали полосы запеченного на углях мяса, от которого еще шел пар. Айрис стало неловко от скромности своего подношения, и она не хотела брать предлагаемое мясо, притворяясь, что ее устроит и холодная лепешка, но Лидия протянула ей угощение с таким видом, что отказываться казалось неразумно.
Айрис поблагодарила ее и взяла красно-черный кусок. Жирное мясо согревало пальцы, а когда она поднесла его ко рту, начало распадаться на волокна прямо на губах, еще до того как попало на зубы. Айрис не могла понять, как эти люди добиваются такой нежности. Потому что это явно было мясо валлаби – им с Флойдом за прошедшие годы пришлось съесть немало этих зверьков, и, хотя ей нравилась дичь, мясо валлаби всегда было жестким, почти резиновым, и для того чтобы проглотить кусочек, приходилось долго и тщательно его пережевывать до боли в зубах. Но ее поразила не только нежность, но и насыщенный пряный вкус мяса, буквально таявшего во рту.
Айрис смотрела на своих спутников. Ей хотелось спросить, как они сумели превратить эту жесткую дичь в столь мягкий деликатес, но никто не обращал на нее внимания. Она задумалась, как давно добытчики торфа готовят еду подобным образом. А еще ей стало интересно, долго ли им еще разрешат заниматься этим промыслом.
После обеда у Айрис вежливо забрали лопату, и она стала толкать одну из тачек, в которую сваливали торф, чтобы перегружать его в тележки побольше. Она не возражала. Скорее, она испытала облегчение оттого, что больше не придется неловко пытаться делать то, что она не умеет. Теперь она катала груженую тачку, по пути изучая окружающий ее мир: голубовато-зеленые леса, острые пики и бесконечное небо. Торфорезы по-прежнему почти не обращали на нее внимания – Айрис решила считать это скорее признаком благосклонности к ее присутствию, чем наоборот.
Через час один из них вдруг прекратил работу, опустился на колени прямо на влажный торф и запустил руки в вырезанную им яму. Увидев это, остальные тоже остановились, но лишь пара работников подошла поближе, чтобы помочь. Все внимательно наблюдали, хоть и казались совершенно безразличными. Айрис попыталась следовать их примеру, но в конце концов любопытство пересилило, и она подошла, чтобы посмотреть, что происходит.
Молодой торфорез, первым остановивший работу, осторожно вынимал из заполненной водой ямы комья торфа, передавая их товарищам. Айрис смотрела, не понимая, что происходит, пока ее взгляд не уловил легкий светлый отблеск в темной мутной воде. Теперь она увидела, как работник начал очищать от торфа предмет, от которого исходил этот отблеск. При этом стали видны очертания предмета – длинного, широкого, гладкого, изогнутого, белого. Это была кость.
Очистив бо́льшую ее часть, он вытащил ее на поверхность. Теперь Айрис смогла разглядеть на ней острые треугольные выступы. Это походило на челюсть или, может быть, часть челюсти, потому что эти выступы могли быть только зубами. Кость была длиной с руку торфореза. Существо, которому эта челюсть когда-то принадлежала, наверняка было исполинских размеров.
Остальные помогли своему товарищу выбраться из ямы, потом положили кость в одну из больших тележек. Айрис провела по ней ладонью, ощутив шероховатость пористой поверхности. Потом отдернула руку, вдруг испугавшись, что жирные руки могут испачкать или испортить кость.
– Часто вы такие находите? – обернулась она к молодому торфорезу.
– Бывает, – он уже снова взялся за лопату.
– И что вы с ними делаете?
– Обычно оставляем на месте. Эта мешает работе, поэтому мы отвезем ее в деревню.
– А что это?
– То, на что это похоже, – он размял руки и вернулся к работе.
Позднее, во второй половине дня, Айрис вдруг обнаружила, что Лидия толкает тачку рядом с ней. Это могло выйти и случайно, но Айрис показалось, что это своего рода знак принятия или дружелюбия. Через некоторое время, глядя на растущую стопку торфяных кирпичей в тачке, Айрис спросила, повысив голос, чтобы Лидия услышала ее:
– Вы все это перегоняете на вино?
Лидия покачала головой.
– Продаем людям в Россдейле. У них кто-то покупает дальше. Думаю, они перегоняют его на грог. Мы оставляем немного себе на строительство и топливо, но бо́льшую часть продаем.
Такого ответа Айрис не ожидала.
– И как давно вы этим занимаетесь?
– Лет пять или шесть. – Лидия заметила недоумение на лице Айрис. – Тебя это, похоже, удивляет.
– Я думала, вы этим занимаетесь целую вечность. Что торфяное вино – это ваше изобретение, старинное народное лекарство или что-то в этом роде.
Лидия покачала головой и мрачно улыбнулась.
– К нам это никакого отношения не имеет. Мы с давних пор используем торф, но продавать его вашим – это что-то новое. – Она окинула взглядом болото, небольшой, но растущий его участок, который они уже вырезали. – Нужно как-то выживать.
Айрис проследила за взглядом Лидии.
– А что мешает другим приходить сюда и самим резать торф?
Лидия пожала плечами.
– Далеко добираться. Недружелюбное местное население. Большая злобная кошка, которая может тебя съесть.
Айрис оставила последние слова висеть в воздухе и немного подождала, прежде чем заговорить снова. Она старалась, чтобы голос звучал беззаботно.
– Вас это не пугает?
Лидия вновь безрадостно улыбнулась.
– Не слишком. Похоже, она убивает в основном тех, кто пытается убить ее. А когда она не ест людей, то питается овцами. На болотах овец нет. Оленей тоже – она с другими пумами распугала их. Это тоже хорошо, потому что олени рвут торф копытами, мигом его уничтожая. А этот торф здесь так же давно, как и мы, – она снова посмотрела в дальнюю часть темного плато. – Нет, она мне, пожалуй, нравится. Только никому не говори, что я так сказала. Мне неприятности не нужны.
Когда дневной свет начал меркнуть, они пошли обратно, помогая друг другу тянуть и толкать груженые тачки и тележки. В деревне собранный торф сложили в большой сухой сарай, а инструменты работники оставили у дверей своих домиков. Айрис поймала себя на том, что бродит по узкой улице, не зная, что делать, что от нее теперь требуется, закончена ли ее работа или будут новые задания. Потом почувствовала, как Лидия взяла ее под локоть и повела в один из домов.
– Думаю, пора поесть.
Дом был холодный и скудно обставленный. Вытертые деревянные полы, деревянные стены, деревянные скамьи на кухне, небольшой коридор, который, должно быть, вел в спальни и в туалет. Дом казался жилым, но в нем никого не было.
Айрис смотрела, как Лидия подходит к очагу, высекает из кремня искру в горстку сухих листьев и веточек.
– Ты одна живешь?
Лидия подула на искры. Пошел дым, разгорелось пламя.
– Одна.
Айрис села на один из стульев, стоявших у небольшого стола. Она предложила помочь Лидии, хлопотавшей на кухне, развести огонь и приготовить еду, но получила отказ. Когда она предложила помощь снова, Лидия просто не обратила внимания.
Спустя несколько минут на столе стояли две тарелки. Черный хлеб, масло, горькие листья, нежное мясо валлаби, хотя оно и отличалось от того, которое было на обед: более сухое, похожее на дичь, с кровью. Над огнем уже висел чайник.
Они ели молча. Когда чайник закипел, Лидия сняла его с огня и налила чай. Она пододвинула чашку к Айрис и положила рядом горстку монет.
– Дневной труд. Дневной заработок.
Айрис посмотрела на монеты, тускло поблескивавшие в свете от очага, благодарно кивнула и убрала их в карман. Некоторое время они молчали. Айрис поигрывала монетами в кармане.
– Значит, больше рабочих дней не будет.
– Боюсь, нет.
– Можно узнать почему?
Лидия подула на чай, чтобы немного остудить его.
– Ты, похоже, нормальная. Ничего страшного не сделала. Наверное, со временем могла бы научиться резать торф. Но это семейное дело, – она на миг умолкла, и кухня наполнилась пустотой дома. – И нашего заработка едва хватает нам самим. Больше никого не можем нанимать. Это не имеет смысла.
– Верно, – Айрис почувствовала, как ее покидает надежда, а она и не подозревала, как сильно цеплялась за эту надежду. – Тогда зачем было брать меня с собой сегодня?
Лидия сделала большой глоток.
– Ты сказала, что приехала издалека.
Айрис ощутила тревогу и нетерпение, потирая пальцами монеты.
– Не знаешь, есть ли в этих местах другая работа? Для меня и еще одного человека. У меня есть семья.
Лидия посмотрела на нее сурово, но без враждебности. Она встала, не выпуская из руки кружку, и подкинула в огонь небольшое полено, потом повернулась спиной к огню, чтобы согреть ноги.
– Тебе нравится здесь, наверху, верно?
Айрис чуть запрокинула голову и медленно выдохнула.
– Нравится.
В глазах Лидии загорелся новый огонек, незнакомая Айрис эмоция – не жалость и не печаль, но что-то очень похожее. Наверное, понимание. Или признание чего-то общего.
– Насколько я знаю, работы нет, но я поспрашиваю. Посмотрим, что удастся найти. Но ничего не могу обещать – скотоводы с нами почти не общаются. Не хотят иметь с нами дел. Они предпочли бы, чтобы мы исчезли.
Айрис обхватила ладонями кружку. Вдруг собственное поведение показалось ей эгоистичным, грубым.
– Спасибо, – она подняла голову. – И спасибо за сегодняшний день. Я разобью стоянку у реки и уеду утром.
Она допила чай и встала, чтобы уйти, но Лидия остановила ее жестом.
– Поспи сегодня здесь. В доме хватает свободных кроватей. Я уже попросила одного из ребят привести твою лошадь за дом.
Айрис охватило целое море чувств: благодарность, облегчение усталость, и на мгновение у нее перехватило дыхание.
До того как уйти спать, они сидели и смотрели, как догорает огонь в очаге. Последнее полено было объято оранжевым пламенем. Потом оно засияло более темным цветом, пока не начало распадаться на части, лишившись прежней прочности. Лидия смотрела на угли.
– Ты же не думала отправиться за этой кошкой, верно?
Айрис потерла глаза.
– Мы – я с братом – подумывали об этом, пока награду не отменили. Ты ведь слышала об этом?
Лидия кивнула, не меняя выражения лица.
Глядя на нее, Айрис вдруг кое-что поняла. Или ей так показалось.
– Ты могла бы выследить ее, верно?
Лидия улыбнулась с той же печалью, которую Айрис видела на ее лице весь день. Когда она заговорила, она словно обращалась к умирающему пламени.
– Мой отец и его братья смогли бы. Мой дед сделал бы это с закрытыми глазами, – улыбка погасла. – Да. Я могла бы выследить ее. Хотя ваши люди многое отняли у нас, я бы могла.
Айрис поморщилась. Сначала она сама не поняла почему, но потом отчетливо осознала: «ваши люди». Она не знала, что чувствует или что нужно сказать, поэтому продолжила разговор, не меняя темы.
– Тогда почему не выследить ее?
– Как ты сама сказала, награду отменили, – покачала головой Лидия.
– А если ее объявят снова?
– Меня это не касается.
– Ты слышала, что скотоводы предлагают за ее голову?
– Пожалуйста, не говори здесь о скотоводах.
Сияние углей приобрело новый оттенок – что-то между рубином и хурмой. Айрис почувствовала, как изменился воздух в кухне. Ей стало неловко, жарко. Хозяйка, казалось, сидела слишком близко. Айрис заерзала на месте, коснулась пальцами своего лица.
– Однажды кто-нибудь ее убьет. Им придется это сделать, и неважно, будет ли за это награда. Похоже, все, кроме тебя, хотят, чтобы ее убили.
Лидия встала и взялась за кочергу.
– Я в этом не так уверена, – она сунула кочергу в огонь, взметнув маленький ураган искр. – Недавно тут был один человек. Говорил с акцентом. Сказал, его наняли для охоты на Хмарь, но когда он расспрашивал о ней… не знаю. Скорее казалось, что он хочет найти ее. Будто она – друг, чья судьба его беспокоит. Потом он отправился ее искать, но мне вовсе не казалось, что он желает ей смерти.
Айрис ощутила, как заметались мысли.
– Ты говоришь о патагонце?
Лидия продолжала ворошить кочергой в очаге, разделяя остатки горящего полена.
– Он не сказал, откуда он. Знаю только, что он был другим. Не таким, как остальные ваши.
Айрис снова поморщилась и заговорила прежде, чем успела остановиться:
– Жаль, что он погиб.
Лидия подняла голову и пристально посмотрела на нее.
– Он погиб?
– Так говорят. О нем ничего не слышно уже несколько недель. Но он не мог выжить. Никто не может так долго выживать в этих местах.
Лидия с каменным лицом смотрела на Айрис, и слова повисли в воздухе. Когда она заговорила, в голосе слышалось горькое удивление.
– Странно, – она поставила кочергу на стойку, развернув раскаленный конец прочь от дощатого пола. – Я говорила с ним всего шесть дней назад. Потом он поехал своей дорогой, в горы. Туда, где начинаются реки.